Свои люди - Сохрина Анна

Яшу осуждали за сделанное, но забыть прозвучавшее и в наш адрес уже никто не мог.

— А ты что, забыл — кто ты и на чьей земле сегодня живёшь? — размахивая руками, скорбно кричал Шапиро.

— А я это никогда и не забывал… — многозначительно отвечал Рабинович.

— Вы думали, дачи купили, окопались, цветы-укропчики посадили — и уже свои? — хмурил тёмные, густые брови Левин. — А вот вам про Гитлера, уроки истории, чтоб не расслаблялись…

Мир и покой прежде дружного товарищества были бесповоротно, безнадёжно нарушены.

Прежде доброжелательные и приветливые немецкие и русские семьи стали избегать друг друга, даже мой сосед Олаф больше не приветствовал меня радостно на крыльце, не рвался заводить знакомства с моими русскими подругами и даже временно ограничил потребление спиртных напитков, прекратив громко петь свои песни-марши по вечерам.

Немцы из правления, ничего не сказав членам «русской секции», уединились на тайное совещание. Результатом этого «тайного вечере» стало революционное постановление, вывешенное на общей доске объявлений. Краткое содержание его было таково: «Лица с миграционными корнями больше не имеют права приобретать здесь садовые участки».

М-да, большего подарка зачинщику скандала Яше Феркелю было сделать нельзя… До этого момента ему грозило малоприятное полицейское разбирательство, грозящее большими неприятностями и потерями. А теперь… Яша аккуратно сфотографировал объявление и отбыл восвояси уже совсем в другом настроении.

Глупые, неразумные, недальновидные немцы, члены правления…

Тем временем в ход была пущена тяжёлая артиллерия. Как выяснилось, у Яши были обширные знакомства в журналистском мире.

Через пару недель уважаемая берлинская газета вышла с сенсационным заголовком: «Иностранцам больше дачи не продают!»

В статье обстоятельно, но не без внутреннего пафоса рассказывалась душещипательная история о том, как девяностолетний еврейский дедушка, между прочим, жертва Холокоста, праздновал знаменательный для себя день Победы на даче у своего сына Якова Феркеля. Так как дедушка был глуховат (тяжёлые последствия перенесённых тягот), то пел песни громче обычного, кроме того, тосты, произносимые в его честь, тоже надо было делать на максимально громких тонах (а то бы дедушка не услышал). А нечуткие немцы-соседи сделали ветерану войны грубое замечание, подоспевший же председатель правления, к прискорбию, бывший полицейский комиссар, вместо того чтобы спокойно разобраться и помирить конфликтующие стороны, умудрился развязать драку. Дерущихся разнимала полиция. В процессе ссоры был упомянут Гитлер в известном и позорном контексте, это указано в протоколе. Увы, обе стороны допустили оскорбительные высказывания по отношению друг к другу. Но самое печальное, что после этого самого по себе возмутительного происшествия садоводческое правление вынесло постановление, немыслимое в сегодняшней толерантной и демократической Германии. Его текст просто написан в духе и стилистике страшных страниц истории Третьего Рейха… В середине статьи для наглядности красовалась крупным планом фотография исторического объявления.

Честно говоря, 87-летний дедушка, несчастная жертва нацизма, не был чистым вымыслом. Иосиф Моисеевич, отец Феркеля, и в самом деле в годы войны, будучи подростком, оказался «на оккупированных фашистским захватчиком территориях», с малолетним братом и матерью прятался в соседних деревнях, потерял родных, чудом выжил, и в день празднования Победы спокойно отдыхал на даче. Он лежал на диване в задней комнате дачного домика, смотрел телевизор, по-стариковски задремал и, так как действительно был глуховат, то шума не услышал, и всё самое интересное пропустил. Проснулся он уже к вечеру, когда полиция уехала, а расстроенный Яша в подпитии ввалился к нему в комнату.

Статью на русском языке, добавив от себя сочных и будоражащих эмигрантское сердце подробностей из биографии дедушки, перепечатала русскоязычная берлинская газета.

События приобрели политический оборот. Заволновалась еврейская община, вставшая грудью на защиту своего престарелого члена, пережившего Холокост. И в грядущем судебном разбирательстве действующие лица очень быстро поменялись местами. Теперь большие неприятности уже грозили Зигфриду и членам садоводческого правления. Что делать, мы все периодически меняемся ролями на сцене быстротекущей жизни…

Иосиф Моисеевич, прочитав русскую газету, очень возмутился допущенной неточностью.

— Мне ещё 87, а не 90! — кричал старик на даче и требовал написать опровержение.

Садоводческое правление, вынужденно собравшись на внеочередное заседание уже в полном составе вместе с «русскими», отправило в отставку председателя и добровольно передало бразды правления вновь избранным, более политически подкованным членам. Бывший бравый полицейский комиссар Зигфрид ходил осунувшийся и мрачный, ему сочувствовали.

Русская секция также разбилась на две группы. Одни Яшу безоговорочно осуждали, как провокатора, и предлагали написать честное письмо в газету о действительно произошедших событиях, другие, напоминая о прозвучавших в еврейский адрес словах, говорили, что, мол, все хороши, а защищать надо своих, нечего далеко ходить за примером…

Нарушитель спокойствия Яша Феркель после нескольких дней триумфа предпочитал вообще на даче не появляться и дипломатично отмалчивался.

Прошло время, судебное разбирательство по желанию обеих сторон приостановили.

Феркель продал дачу — в конце лета заснул и не проснулся на дачной, пронизанной солнцем веранде его старенький отец. Отказало сердце…

Старика с почётом похоронили на немецкой земле. А об инциденте постепенно забыли.

Свои люди

— В Карловых Варах сейчас сидит весь русский Израиль… — сказала мне моя кузина. — Давай приезжайте, мы там до конца месяца…

Русские евреи, в основном, конечно, пожилые, живущие сейчас в разных концах света, облюбовали этот курорт из-за целебности вод, чудесных ландшафтов, западного уровня обслуживания в санаториях, а главное, родного языка общения.

— Я здесь со всеми могу договориться по-русски… — объяснила мне кузина.

И Карловы Вары стали традиционным местом встреч большого семейства — когда один брат приезжал из Израиля, спасаясь от летнего зноя, второй из Германии, где обо сновался с семьёй, а третий, так и оставшийся в Москве, приезжал на чешский курорт подлечить пошатнувшееся в российских трудовых буднях здоровье. А главное, именно здесь они могли спокойно повидаться с друг другом, хорошо отдохнуть и подробно обсудить все накопившиеся новости.

— Я там умру со скуки, — ныла я. — Это же курорт для пенсионеров.

— А я хочу повидаться с родственниками, — заупрямился мой муж.

И мы поехали.

В первый же вечер кузина потащила меня на прогулку. Степенная курортная публика фланировала по бульварам вдоль цветов и фонтанов, рассматривала нарядные витрины бутиков, дышала целебным воздухом и наслаждалась жизнью. Рядом с источником минеральных вод стоял, облокотившись о колонну, благообразный седой мужчина.

— Помнишь, как в твоем рассказе, — громко тараторила кузина, отодвигая плечом седовласого. — «Да дайте же сказать Рабиновичу!»

— Простите, я — Рабинович, — мужчина степенно откашлялся. — И в чём, собственно, дело?

Мы с кузиной переглянулись.

— Моя сестра — известная писательница, — гордо произнесла кузина.

— Да ну? — заинтересовался мужчина. — Неужели?

Через час наш новый знакомый Семён Рабинович, кстати, бывший киевлянин-фотограф, сегодня проживающий в Штутгарте, приехав с женой на курорт подлечить больные суставы, подробно пересказывал нам пёстрые эпизоды своей жизни.

— Как-то я сопровождал в поездке поэта Евгения Евтушенко, — проникновенно начал Рабинович. — Мы с поэтом изрядно выпили и начали петь на два голоса «Дубинушку»… А у меня, знаете ли, — совсем недурственный бас. Так вот Евтушенко тогда сказал: «Все спрашивают, где похоронен Шаляпин, где похоронен Шаляпин? — наш собеседник сделал многозначительную паузу и обвёл всех долгим взглядом. — А Шаляпин похоронен в Рабиновиче!»