В кухню заглядывает Антонио:
— Глоточка для меня не останется?
— Конечно.
— Смотрю, ты забрала машину.
— По дороге из больницы Аманда меня покинула… И она тоже.
— Флора?..
Я не могу сдержать слез. Он подходит ко мне. Ему все ясно без слов.
— Мне очень жаль… Хочешь пройтись?
Я вытираю слезы:
— Да, но сначала кофе.
— Обязательно. Все начинается с кофе… и все им заканчивается. Кофе дает ответ на все вопросы, как поэзия.
Антонио протягивает мне стеклянную баночку из-под йогурта, а вторую оставляет себе. Он заглядывает в пустой теперь шкаф.
— Когда понимаешь, сколько вещей на самом деле лишние, приходит удивительное чувство легкости. Мне кажется, теперь я могу взлететь!
Я спрашиваю себя: «Тот ли это меланхоличный Антонио, с которым я познакомилась всего неделю назад».
— Не знаю, нашла ли я то, что искала, — признаюсь я по пути к смотровой площадке.
— Не будь Итаки [68], ты не двинулась бы в путь, — улыбается Антонио. — Знаешь эти стихи?
— Что-то смутно припоминаю…
— И если ты найдешь ее убогой,
обманутым себя не почитай.
Теперь ты мудр, ты много повидал
и верно понял, что Итаки означают [69].
Мы сидим на той самой скамейке, где десять дней назад я ела пирожные. Десять дней — а кажется, прошла целая вечность.
— По крайней мере, одно можно сказать наверняка: здесь и правда оставалась какая-то часть меня. Я собрала эти кусочки, стала более цельной. Это уже что-то, правда?
— Может, именно это и есть Итака.
Я киваю, выискивая взглядом место, где когда-то стоял ашрам.
— Мои друзья собираются жить в экопоселке где-то в лесах и зовут меня с собой. Выглядит как отличный проект: жизнь в гармонии с людьми и природой, раскрытие талантов, бережное отношение к миру вокруг…
— Неплохой вариант.
— Забавно, но именно от этого я отказалась пятнадцать лет назад. И все ради списка неудач, для которого маловато будет целого листа бумаги.
— Эти неудачи сделали тебя тобой. И привели сюда сейчас.
— Да, — киваю я. — Вот в этом-то и дело. Только сейчас.
Где-то внутри мы постоянно чего-то ищем — может быть, это и есть Итака.
— Мой ресторан в Милане как будто ожил. Невероятно. Ровно в тот момент, когда я сдалась, отпустила ситуацию и позволила всему идти своим чередом…
— Как на картинах Шагала, — улыбается он.
— Теперь они мне стали ближе.
— И со мной случилось нечто подобное. Ладно, я должен тебе кое в чем признаться.
— В чем именно?
— Я не выставлял объявления о сдаче комнаты. Не знаю, что произошло, может, твоя няня меня с кем-то перепутала или ошиблась дверью. Но когда я открыл дверь, сразу почувствовал: с вами в мой дом вошла удача. Так и вышло. Я потерял почти все, но не свою интуицию.
Я вспоминаю, как впервые вошла в эту комнату, полную тягостных воспоминаний. Как он каждое утро варил мне кофе. Как мы вошли в жизнь друг друга — на цыпочках, но так прочно, что теперь сидим на одной скамейке как старые друзья и любуемся видом.
— Значит, я не должна тебе кучу денег? Хотя бы тебе?
— Лишь одно одолжение: убери руку с моего плеча, шея болит.
— Ну… не знаю, — отвечаю я со смехом.
— В общем, я решил, что буду сдавать комнату. Мне нравится принимать гостей. Главное, чтоб им нравился минимализм… — Он усмехается. Потом вдруг становится серьезным: — Я думал, что уеду, как только дом опустеет. Но знаешь что? Я понял, что мне здесь хорошо. Хорошо так, как есть.
Он некоторое время молчит.
— Утром звонил Армандо. Ну, который жил здесь до тебя. Спрашивал о вещах, что здесь остались. И знаешь, я вдруг понял: мне больше не хочется возвращаться к этой истории. Слишком много места она занимала в моем доме — настолько, что в какой-то момент я перестал понимать, кто я на самом деле. Теперь мне легче, я чувствую свободу маневра. Я никогда не был больше собой, чем сейчас. Правда в том, что всегда можно освободить место, начать заново и открыться всему прекрасному, что ждет впереди.
Крона шелковицы укрывает нас от палящего солнца; пейзаж вокруг мерцает и переливается в его лучах.
Смысл фразы медленно доходит до моего сознания, и я киваю.
Краем глаза вижу, как к нам кто-то идет. Это Оронцо, его пружинистая походка.
— Проезжал мимо и заметил вас из окна фургона, вот и остановился.
— Ты молодец, Орри, — откликается Антонио.
Только сейчас я понимаю: мы сидим ровно там, где Оронцо высадил меня в день моего приезда.
— Так что вы там обсуждали вчера вечером? — спрашиваю я. — Какой-то план?
— Точно! — живо отвечает Оронцо. — И совсем неплохой.
Какое-то время они уступают друг другу право первого слова, но в итоге начинают объяснять одновременно, жестикулируя и перебивая.
— Мы хотим поставить прилавок на рынке и продавать вещи, от которых люди хотят избавиться, — объясняет Антонио.
— Спрос большой, а предложений мало.
— Это хороший способ выбраться из дома.
— Торговля — это искусство.
— Мебель, предметы интерьера, керамика…
— Я задействую все свои связи.
— Так я смогу уравновесить свою умственную деятельность.
— А еще мы будем продавать работы твоей подруги Камалы.
— Кто знает, может, со временем мы займемся импортом и экспортом.
— И зачем нам Америка!
Внезапно мы замолкаем.
Оронцо протягивает мне монету, которую я ему одолжила.
— Мне она больше не нужна, спасибо. Никаких проблем.
— Оронцо, это тебе спасибо.
Я уже привычно обнимаю его, но на этот раз крепче и дольше. Он смеется, будто не решаясь отстраниться.
— Да ладно! За такую мелочь. Ты же познакомила меня с моим новым компаньоном.
Стайка птиц плавно скользит над деревьями в сторону моря, словно отражая мои мысли. Позади нас гомонят дети, радостно гоняются друг за другом.
— Надо идти, дела, — говорит Оронцо после паузы.
— Кто бы мог подумать! — хором восклицаем мы с Антонио.
Я набираюсь смелости: настало время прощаться. Чувствую, что пора уезжать, хоть пока и не знаю куда.
Друзья смотрят на меня с грустью. Они этого не ожидали.
— Но мы еще увидимся, — спешу я их успокоить. — Я вернусь.
Я знаю это наверняка. Без тени сомнения. Это место снова стало для меня домом, хоть и не так, как я себе представляла.
В конце концов, дом — это не место, а время: моменты, когда можно просто быть собой.
60
В баре Августо я заказываю миндальное молоко и присаживаюсь за столик. В ожидании вдохновения медленно потягиваю напиток, разглядывая тонкие прожилки мраморной столешницы. Только что пришло сообщение от астролога: «Помни, это год голубого суперлуния! Твой год, Селена!»
Я пью молоко, пока в трубочке не начинает бурлить воздух. Оглядываюсь вокруг: никто на меня не смотрит. Никто не знает, что этот стакан молока был моим обедом и что я собираюсь принять самое важное решение в жизни. Но, может, прав был учитель: любой выбор приведет меня к сути.
Можно убегать от своего страха, но он всегда будет наступать на пятки. Рано или поздно придется остановиться и встретить его лицом к лицу, чтобы вспышка озарила скрытые уголки души, то сокровенное, что таится глубоко внутри и движется своей дорогой, что бы мы там ни выбирали.
Вдоль всей стены тянется зеркало, и, сидя в углу, я вижу свои бесчисленные отражения. И вдруг понимаю: вот в зеркале множество Селен, но каждая из них — я и никто не станет этого отрицать. Как на полотнах кубистов, где разные проекции сходятся в одной плоскости, открывая новые грани. Мои внутренние побуждения всегда казались мне разрозненными и несовместимыми, я думала, что должна выбирать между ними. А если секрет в том, чтобы принимать и культивировать все противоречия?
