Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Арчи стоит неподвижно.

— Нет. Китайцы воюют с японцами.

Герберт не знает, говорит ли брат правду или блефует. Герберт вообще мало что знает о войне. Для него она — это отсутствие. Отсутствие еды, людей, посетителей в ресторане, Сони, отца. Он знает, что у него единственного в семье немецкое имя.

— Меня зовут Герберт.

Высокий мальчишка, стоящий за спиной первого, оборачивается, и теперь Герберт отчетливо видит его лицо. С его глазами что-то не так. Герберту трудно сказать, на что он смотрит, так сильно глаза косят. Солнце горит в волосках над его верхней губой. Он сплевывает на землю у их ног.

— Все равно вы японские свиньи.

— Вы крадете младенцев и жрете их глаза.

— Мы хоть по-какому сражаемся против вас.

Герберт не успевает понять, как все начинается или кто бьет первым. Внезапно все взрывается криками, телами и ударами. Он видит, как Арчи замахивается пустым мешком для угля и как Оге бьют палкой по голове. Тот моргает и пригибается. Он видит, как Арчи лягает предводителя мальчишек в пах. Видит, как его братья бросаются бежать, и сам бежит. Левое плечо охватывает горячая волна боли от хлесткого удара, но он бежит дальше. На мгновение он теряет из виду братьев и чувствует, как плач и крик борются за место в груди. Но тут он поднимается на насыпь и видит Оге, поджидающего его на тропинке, ведущей к железнодорожному мосту, на который уже выбежал Арчи. Оге машет руками:

— Герберт! Быстрей!

Он мчится изо всех сил. Кажется, ноги вот-вот соскочат с бедренных суставов, они ходят под ним ходуном, и он сам удивлен, что они все еще несут его вперед. Оге разворачивается и мчится к мосту. Герберт знает, что сейчас насыпь скрывает их от преследователей, но вместо того чтобы просто мчаться за братом, оглядывается через плечо и смотрит туда, где в любой момент из-за вала может появиться стайка преследователей. Его нога цепляется за что-то, и земля с грохотом несется навстречу. На мгновение он теряет сознание, но тут же приходит в себя с металлическим вкусом во рту и нарастающей тошнотой. Шатаясь, ковыляет с дорожки и падает за старой бочкой, достаточно широкой, чтобы скрыть его. Подтягивает колени к груди и обнаруживает, что из них идет кровь. Он слышит мальчишек, но не может разобрать, что они кричат. Сначала Герберт думает, что они нашли его, но потом узнает голос Оге, его крик. Потом звуки затихают, будто все убегают все дальше и дальше от него.

Герберт не смеет двинуться. У него идет кровь еще и из локтя, и из подбородка, дрожащего от сдержанного плача. Небо над ним странно бесцветное. Он слышит только звук собственного дыхания. Он вытаскивает мелкие камушки из ранок на коленях, но сидит не двигаясь. Кровь струится по внутренней стороне бедра. Он снова поднимает голову к небу. Обычно Герберт берет с собой куклу Сони, но сегодня оставил ее дома. Теперь ему ее не хватает. Он не знает, как долго сидит вот так, но когда наконец осмеливается подняться, уже темнеет. Вокруг ни души.

Он выходит на пустой железнодорожный мост, оглядываясь по сторонам и поворачиваясь вокруг собственной оси. Что-то подталкивает его к тонким перилам из ржавого железа и заставляет посмотреть вниз. Внутри у него все обрывается, но он не может отступить назад. Это Оге. Он лежит там, внизу. Едва различим на фоне темных шпал, брусьев и кучек угля, и то только потому, что одна его рука и одна нога изогнуты под странным углом по отношению к телу. И все равно Герберт убежден, что это Оге. Он почему-то уверен, — из-за формы головы? ноги? куртки? сапог? — что это он. Герберт знает, что кричать нельзя, что это бессмысленно и может привлечь мальчишек, и все равно открывает рот, но оттуда вылетает только шепот:

— Оге…

Герберт не знает, где Арчи. Он даже не уверен, сможет ли сам найти дорогу домой. Он поворачивается и идет в том направлении, которое считает правильным. В сторону жилья. Повсюду тени, незнакомые улицы и дома. Он поворачивает за угол, надеясь, что идет к центру города. Поворачивает еще раз и ищет глазами башни, которые может узнать, и те места, что мама показывала ему.

Проходит долгое время, прежде чем он наконец замечает одну, позолоченную и с зубцами, и все же не уверен, что видел эту башню раньше. Но ему ничего не остается, как идти дальше.

Он крадется от ворот к воротам. Его зовут Герберт. Это немецкое имя. У него чуть сердце не выпрыгивает из груди, когда какой-то мужчина кашляет в темноте подворотни прямо у него за спиной. Но мужчина не пытается его схватить. Он лежит на земле и, кажется, не замечает его. В следующей подворотне Герберта рвет. Он осознает, что его ноги бесконтрольно трясутся. Он смотрит на них, словно они чужие. Бьет по бедрам кулаком и удивляется, что чувствует удары. Идет дальше и вдруг оказывается на рынке, куда столько раз ходил за покупками с мамой. Герберт удивленно оглядывается. Каким-то образом — и сам не знает как — он вышел сюда с противоположной стороны. Отсюда он сможет найти дорогу домой. На мгновение его охватывает радость. Но тут он начинает мерзнуть, у него стучат зубы. Уже совсем стемнело. Когда он закрывает глаза, он видит Оге там, внизу. Но то, что он видит все время, — это большой, печальный глаз слона. Герберт чувствует пустоту внутри, будто во время рвоты он вытошнил все свои внутренности и органы. Только сердце болтается внутри на бельевой веревке и стучит. Он видит перед собой слоновий глаз. Он знает, что это не так. Что слон не мог узнать его. Откуда ему знать, кто такой Герберт Вун Сун?

85

Пожилой мужчина в униформе перед ними делает жест рукой в сторону окна.

— Вообще невероятно, что японец прожил так долго.

— Китаец, — говорит Ингеборг. — Десятилетний мальчик, полукитаец, полудатчанин.

Мужчина корчит гримасу и склоняет голову к плечу, будто прислушиваясь к демонстрантам за окном. У него не хватает нескольких верхних зубов. На Ингеборг бордовое платье, на Сане серый костюм, но, как обычно, когда он сидит перед властями предержащими, он молчит. Крики с улицы постепенно затихают. Мужчина в форме трет свое усталое морщинистое лицо обеими руками. Когда он убирает руки, кожа у него покраснела, будто Ингеборг дала ему оплеуху сначала по одной, а потом по другой щеке.

— Знаете, сколько пропало немецких солдат?

86

Он знает, что им придется уехать. Посетителей больше нет, за осень ему разбили еще два стекла, и все равно он не может не приходить ежедневно в «Копенгаген».

Сань избегает метро. Он идет пешком до самой Хоэнцол-лерндамм, чтобы сесть на поезд надземной железной дороги. Украдкой осматривается, — женщины с детьми, пара стариков, трое мальчиков-подростков, — когда входит в вагон. Его подошвы прилипают к темному жирному пятну на полу, в углах и под сиденьями валяются мусор, ржавые сухие листья, дохлая мышь. Воняет мочой. Сань складывает руки на коленях, прищуривает глаза и смотрит в окно, когда поезд трогается.

Пунь раздобыл семейству Вун Сун паспорта от китайской делегации. По его словам, они без проблем смогут выехать из Германии с этими бумагами. Сань носит паспорта во внутреннем кармане, но, когда смотрит на них, сомневается в их ценности. Иероглифы на них кошмарны. Они вертикальные, как виселицы. К тому же он не готов оставить город, хотя у них нет связей, как у Пуня, способных защитить их здесь.

Поезд поворачивает и идет над городом, так что сверху становятся видны крыши домов и дворы между ними. Кажется, из Берлина исчезли все краски. Готические ворота фабрик, огромные официальные здания в романском стиле — все кажется тоскливым и серым, словно какая-то болезнь поразила город, распространяясь от центра к окраинам. В первые годы в Германии мягкий климат пошел Саню на пользу, но ему стало хуже прошлой зимой, потому что они не могли себе позволить отапливать квартиру на Берлинерштрассе. Они далеко не единственные, кому трудно. Вокруг люди мрут как мухи от голода, цинги и туберкулеза. Сань чувствует волны жара, бегущие под кожей, ему трудно понять, где кончается покачивание поезда и начинается головокружение. Он горбится и кашляет в воротник рубашки. Ингеборг позволяет ему выходить из дома только в европейской одежде, спрятав под нее косичку. Иначе ходить опасно. Напряжение носится в воздухе, грозя вот-вот взорваться. На людей нападают и арестовывают без причины. Все, что не стопроцентно немецкое, воспринимается с подозрением и неприкрытой враждебностью. Краешком глаза Сань наблюдает за остальными пассажирами в купе. Его разглядывают, но никто ничего не говорит.