Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Поезд останавливается. Прямо напротив окна, у которого сидит Сань, лежит на перроне человек. Он не реагирует, когда дверь открывается и люди начинают выходить из вагона, перешагивая через него. Мужчина укрыт одеялом с головой. Видна только его узловатая посиневшая рука, сжимающая одеяло там, где, должно быть, находится лицо. Ноги согнуты, на них грязные брюки, одного ботинка нет. Кажется, будто этот человек отползает назад от устремленного на него взгляда Саня. Поезд трогается, и Сань отмечает, что мужчина не двигается, просто остается лежать, как лежал.

Сань невольно думает о Соне и Оге. Помнишь, как Оге вечно дергал тебя за косичку, сказала вчера Ингеборг. Когда на улице кричит ребенок, он слышит голос Сони или Оге. Он видит их перед собой, но каждого по-своему. Соню он видит всегда в профиль, мягкие черты ее умного полувзрослого лица. С Оге дело обстоит хуже. Он всегда видит Оге сзади, его шею и широкий затылок, и ему приходиться подавлять желание протянуть руку и коснуться жестких черных волос.

На следующий станции его встречают оживление и крики. «Демонстрация», — решает Сань, глядя, как женщина на сиденье напротив указывает дочери на происходящее. Сань сознательно не смотрел на девочку, но теперь он изучает ее лицо под голубим чепчиком: светлые кудряшки, длинные ресницы, маленький курносый нос и тонкогубый рот. Она смеется, обнажая зубы, еще слишком крупные для ее головы, и Сань переводит взгляд на перрон. Толпа расступается, как пластины веера, и Саню сперва кажется, что человек в ее центре произносит пламенную речь перед собравшимися, но потом он замечает, что его руки раскинуты в стороны не по его воле — их удерживают насильно. Сань впервые видит его в европейском платье — темном костюме, а потому не сразу узнает Пуня. Замечает, что тот сжимает в руке разбитые очки. Сань уверен, что Пунь тоже видит его за стеклом вагона, но тот и бровью не ведет. Он ожидает, что вот сейчас двери откроются и его самого вытащат из вагона, но этого не происходит. Пуня волокут вперед спиной прочь от перрона. Поезд толчком двигается с места, коротко тормозит, а потом начинает по-настоящему набирать ход. Сань пытается поймать взгляд Пуня, но, возможно, из-за расстояния или потому, что кто-то дергает его сзади за косичку, в глазах Пуня вдруг появляется беспомощное слепое выражение, словно он намеренно обратил взгляд внутрь, исчезая и ища укрытия где-то в глубине своей души.

«Что он тут делает? — думает Сань. — Может, он направлялся ко мне, чтобы предупредить?»

Ладони Саня стали от пота такими же липкими, как пятно под его ногами. Он знает, что надо повернуть назад, что не стоит появляться в ресторане, но не может этого сделать. Ничто не в силах остановить его, словно «Копенгаген» — единственное безопасное место во всем мире, хотя на самом деле это не так.

Сань сходит с поезда на вокзале Шарлоттенбург. Никто не останавливает его на Штутгартерплац. Он сворачивает влево на Виндшайдштрассе, пересекает Гервинусштрассе и идет дальше по Дройсенштрассе. Он замечает дым, еще не свернув на Зибельштрассе, и сразу понимает, что горит, но улица странно пустынна, особенно в ситуации, когда одно из зданий на ней охвачено огнем.

Он быстро идет по тротуару на противоположной стороне улицы. Останавливается на том месте, где выкурил бесконечное количество утренних сигарет, словно загипнотизированный, разглядывая вывеску над рестораном. «Копенгаген». Вывеска почернела от сажи до неузнаваемости, на ней едва можно различить «га» в середине. Ресторан больше дымит, чем горит, будто кто-то позаботился о том, чтобы пламя не перекинулось дальше. Через обугленную раму одного из окон Саню видны остатки сгоревшего прилавка. Дерево еще тлеет, так же как ножки стульев и деревянные панели, по которым кое-где пляшут язычки пламени. Клубы черного дыма валят из оконных проемов, словно это последние, лишенные ритма выдохи ресторана.

Сань не может понять, что чувствует. Он начинает громко бормотать себе под нос, будто пытаясь объяснить ребенку связь событий мировой истории. Япония нападает на Германию у портового города Циндао на китайском полуострове Шаньдун. Она делает это, чтобы захватить часть Китая. Японцы убивают тысячи китайцев. Обе страны воюют друг с другом сотни лет. И все равно немцы путают китайцев с японцами. Нападают на них, будто между ними нет никакой разницы. Все это только доказывает, как мало мы, люди, понимаем в этой жизни. Сань наблюдает, как умирающее пламя пожирает последние остатки его ресторана. Он вдыхает дым и заходится кашлем. Один из фонариков из рисовой бумаги лежит на тротуаре, почти неповрежденный, словно он вылетел на улицу из окна. Сань смотрит на собственный почерк на красной бумаге. «Только самые умные и самые глупые люди не меняются».

87

— Мне ничего не видно!

Герберт вертит головой, и Ингеборг поправляет шапку, надвигая ее до черных бровей мальчика, двумя пальцами заправляя его челку под край. Волосы Арчи уже тоже спрятаны под шапкой, а их кожа могла пожелтеть из-за болезни или плохого питания. Только узкие, очень темные глаза всегда будут выдавать ее сыновей. «Но кому придет в голову всматриваться в лица двух маленьких мальчиков?» — думает она. В городе свирепствуют банды. Разгромленные магазины на Инвали-денштрассе. Молодчики бушевали и на Вильгельмштрассе, разорили посольства и направились к гостиницам с иностранцами на Унтер ден Линден. Там за порядком следит конная полиция, но ради кого на самом деле они оседлали лошадей? Теперь или никогда, Ингеборг!

Она открывает дверь, ведущую на черную лестницу, когда во входную дверь стучат. Ингеборг крепко прижимает к себе Тейо. Малышка спит, и она подносит палец ко рту, показывая мальчикам, что нужно молчать. Арчи закрывает ладошкой рот Герберта. Ингеборг растерянно оглядывается. Она не слышала шагов на лестнице. Может, они хотели застать ее врасплох? Прикидывая шансы, Ингеборг переминается с ноги на ногу. Она не успеет сбежать по черной лестнице с тремя детьми. К тому же, возможно, они уже сталкивались с попытками побега и выставили охрану во дворе.

Ингеборг быстро выталкивает мальчиков на черную лестницу, ведет их на площадку этажом выше и кладет Тейо на ступеньку. Велит сыновьям ждать ее там, не разговаривая и не двигаясь с места. Вернувшись в квартиру, она запирает заднюю дверь и подходит к другой двери, наклоняется к замочной скважине и прислушивается, но слышит только шум собственной крови в ушах. На мгновение закрывает глаза и отпирает замок.

Это господин Шварц. Ингеборг настолько удивлена, что не сразу обращает внимание на его одежду. В свою очередь, господин Шварц выглядит так, будто это она постучала в его дверь. Наконец он выдавливает, что его призвали. Его отправляют на фронт.

— Но почему? — спрашивает Ингеборг.

Она замечает, как его длинное лицо дрожит.

— Они оба погибли.

Больше он ничего не говорит.

На господине Шварце что-то вроде униформы: полудлинное грубошерстное пальто, серые штаны, гольфы до колен и короткие поношенные сапоги. Плечи и рукава обвисли, словно наполненные свинцом, пригибающим старика к земле. Он делает шаг к Ингеборг. Она понимает неправильно и тянется обнять его, но господин Шварц испуганно отталкивает ее и удерживает на вытянутой руке; штык на его боку брякает о пряжку ремня. Дрожь старика передается и ей. Слова вырываются изо рта господина Шварца с брызгами слюны, и он тут же сбегает вниз по лестнице. Проходит несколько мгновений, прежде чем Ингеборг понимает, что он сказал.

— Когда я вернусь домой, придет ваша очередь.

Она находит детей на лестнице точно в том же месте, где велела им подождать. Мальчики стоят, Тейо все еще спит. Она пытается контролировать свой голос.

— Пошли. Прогуляемся в парке.

В квартире она оставляет все, что не помещается в сетку, с которой обычно ходит за покупками. Даже куклу Сони. Она не смеет взять с собой ничего, что может возбудить подозрение. Все должно выглядеть так, будто они просто идут на рынок. Дети стоят за ее спиной, когда она высовывает голову из ворот. Когда Ингеборг оборачивается, она видит, что Герберт стянул свою шапку, чтобы почесаться, и решительно натягивает шапку обратно ему на уши, но случайно задевает локтем скулу мальчика, так как едва не роняет Тейо. Герберт начинает плакать, и Арчи шикает на него.