Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Она видит саму себя и детей с самых разных углов, пока они переходят широкий бульвар, даже сверху, будто кайзеровский орел парит над ними в небе и опознает в них жертву, убегающую в парк, под кроны деревьев. Мальчики спрашивают:

— Что мы будем делать?

— А где папа?

Ингеборг не отвечает, ей нужно смотреть во все глаза. Последние пару лет никто не ухаживал за парком, ветви кустов тянутся к дорожке, повсюду островки и полосы оранжевых и черных листьев, кора деревьев потемнела от влаги. Ингеборг видит фигуры людей в каждом стволе. Узловатые корни, выглядывающие из травы, напоминают трупы. Она осознает, что все скамейки в парке исчезли. Еще зимой она обнаружила, что со скамеек сняли деревянные сиденья, — наверняка бросили в печку, чтобы хоть немного согреть холодные сырые квартиры. Теперь и черные чугунные скелеты убрали. Можно ли переплавить их в ядра или еще во что-то для военных нужд? Она не рассказала детям, что видела ловушки, расставленные на белок.

В Берлине легко стать жертвой самосуда. Самосуд — как стихийное бедствие. Несется по улицам, разбивает окна, поджигает магазины, сбивает людей с ног, и нет никаких признаков того, что этот ужас скоро закончится. Ингеборг глаз не сомкнула с тех пор, как Сань ушел посреди ночи. Лежала без сна, прислушиваясь к воплям и грохоту непонятного происхождения. С каждым часом жить тут все опаснее. Осколки стекла перед разграбленной лавкой польского мясника хрустят под ногами. На нетронутой вывеске значится: «Ветчина, колбасы, бекон». Посреди улицы валяется велосипедное колесо, спицы торчат, словно иголки у ежа, и Ингеборг невольно озирается по сторонам в поисках самого велосипеда.

— Мама! Ты идешь слишком быстро!

«Или недостаточно быстро, — думает она. — Что, если мы идем прямо навстречу смерти?»

— Смотри под ноги, — говорит она, не уменьшая шага и не оборачиваясь на Герберта.

Ей приходится поднять Тейо на плечо, чтобы видеть, куда она ступает. Можно было бы подумать, что эту дорогу разбомбили, хотя ямы на ней возникли от того, что никто ее не ремонтирует. Ингеборг уже прошла этим путем сотню раз в своем воображении. Она сознательно выбрала его, потому что тут всегда малолюдно. Им нужно выйти к вокзалу с юга, сзади. А подвал находится всего в нескольких сотнях метров на восток отсюда. Ее воображения не хватает, чтобы представить, как выглядит остаток дороги.

Самое главное — идти так, чтобы их никто не заметил. Иногда она толкает мальчиков и они тяжело врезаются в стены, сама она спотыкается и, споткнувшись, изворачивается всем телом, чтобы удержаться на ногах и защитить Тейо. Весь город разделен на квадраты жизни и смерти, и просто нужно уметь видеть, откуда грозит опасность.

И вот они появляются. Первый на бегу поворачивает голову в сторону боковой улицы, где укрылись Ингеборг с детьми. Короткое мгновение она уверена, что их обнаружили, но парень бежит дальше через дорогу. Хотя на улице холодно, головы у них непокрыты, вместо верхней одежды только рубашки и жилетки, штаны заправлены в сапоги, словно это какая-то униформа. Один из них размахивает дубинкой, будто хоккейной клюшкой, и брошенная кем-то шляпа-котелок, взлетев в воздух, врезается в фонарь и катится вдоль улицы.

Большинство — всего лишь подростки, но самое жуткое — это их молчание, как будто они выполняют привычную работу. Ингеборг не может избавиться от картинки в голове: кто-то вот так же взмахивает дубинкой, а Тейо лежит на земле, как хоккейная шайба.

Но вот стая исчезает из виду.

— Кто это был? — спрашивает Герберт.

— Хоккейная команда. По дороге на матч.

Она слышит, как ломается ее голос.

— Но разве на Халензее есть лед?

Ингеборг не знает, что ответить, а потому молчит.

Когда они продолжают путь, кажется, будто воздух стал разреженным, и она видит все необыкновенно отчетливо. Она движется вперед только потому, что у нее нет другого выхода. Облака сбились над головой в однородную серую массу. Пахнет горелым, но ей не видно, где пожар. Часть ее противится тому, чтобы идти в ту же сторону, куда побежала стая, но это единственный путь, который не проходит мимо тех площадей и бульваров, которых она хочет избежать.

«Да и зачем нам поворачивать?» — спрашивает она себя и заглушает поток всевозможных причин, поторапливая мальчиков. Тейо проснулась, но пока спокойна. Боковая улочка ведет наискосок к фабричной зоне. Они пролезают через дыру в заборе, подол ее платья цепляется за гвоздь или за шипы ежевичного куста, но Ингеборг не останавливается. Арчи пинает пустую жестянку, и та, грохоча, катится по земле, пока не застревает в густой траве. Что бы ни производили на этой фабрике, теперь она не работает. У Ингеборг идет кровь из руки, которой она держит Тейо. Малышка моргает. Из всех детей она больше всего похожа на китайчонка, но укутанная в одеяла выглядит как любой другой сонный младенец с глазами-щелками на мягком личике.

Они ускоряют шаг. Впереди более оживленные улицы. Ингеборг понимает, что спешащая куда-то семья вызовет подозрения, но внезапно ее охватывает страх опоздать. Она ищет обнадеживающие знаки в прохожих, но понимает, что обманывает саму себя. Что успокаивающего может быть в том, что кто-то седой, а у кого-то очки? Тот человек, что опирается на трость, может быть вдохновителем банды, может размахивать этой самой тростью и кричать: «Смерть всем чужакам!» На мгновение Ингеборг холодеет от страха, что не сможет найти нужный дом, нужный подвал, но тут она замечает обрушившийся балкон. Дом заброшен. Обломки бетона валяются перед ступенями, ведущими вниз. Она высматривает следы в кирпичной пыли.

— Ждите тут.

Стучится, как было договорено, и ей кажется, что проходит слишком много времени, прежде чем что-то происходит. Она не слышит шагов, просто защелку внезапно откидывают. В подвале темно, но это он. Обниматься некогда.

— Поезд! — говорит она.

Сань нагибается, поднимает что-то и выходит на свет. Ингеборг едва сдерживает крик. Она закутала детей так, что они превратились в мумий, а он вырядился в китайский костюм, который был на нем, когда она впервые увидела его в Тиволи. Кажется, будто он изо всех сил старается привлечь как можно больше внимания своим видом, своей яркой и красочной одеждой.

— Сань, — говорит она и чуть не плачет.

— Все будет хорошо. — Он закидывает рюкзак на плечо и берет Герберта за руку.

Все вместе идут к вокзалу, Сань впереди с Гербертом, потом она с Тейо и Арчи. Ингеборг смотрит на Саня, словно на далекую точку на горизонте. Солнце выглядывает из-за туч и высвечивает его, словно ходячую мишень. Он мог бы хотя бы спрятать свою косичку под рюкзаком. Она вспоминает книгу о животных, которую читала в детстве, — там было о том, что у разных животных разные способы выживания перед лицом опасности. Одни спасаются бегством, другие прячутся. Есть животные, которые мимикрируют, сливаются со средой, а есть и такие, кто раздувается, чтобы напугать врагов. Сань похож на животное, которое не верит в то, что у него есть враги.

— Куда мы идем? — в который раз спрашивает Арчи.

— На поезд.

— Куда?

Ингеборг снова не отвечает. Что ей сказать? Туда, куда они собираются, ехать очень далеко.

Они наискосок пересекают улицу, сворачивают за угол и видят вокзал на другой стороне площади. Лестница у входа запружена людьми. Ингеборг берет Арчи за руку.

— Если я скажу: «Беги!», ты побежишь изо всех сил, не оглядываясь назад.

— Почему?

— Ты просто побежишь. Ясно?

— Да, мама.

— И не станешь оборачиваться.

Ингеборг чувствует металлический вкус страха на языке с каждым словом. Все глазеют на Саня, потом на нее, но все же им удается зайти в здание вокзала — никто не чинит им препон. Почему-то она и представить не могла, что тут может быть столько народу. Кажется, будто все те, кого она так старательно избегала на своем пути, теперь собрались здесь. Повсюду хаос, пахнет дымом. Ее взгляд ищет центр этого жуткого беспорядка, некую цель, к которой должны стремиться все эти люди, но раз за разом она обманывается: люди поворачиваются в разные стороны, кричат в одном направлении, а машут руками в другом. Воздух искрит от напряжения, в толпе то и дело возникают ссоры, словно все только и ждут, чтобы направить свой гнев и раздражение на чужаков — на Саня с Ингеборг и детьми. Она поднимает взгляд к куполу потолка с белыми круглыми лампами и представляет, как их повесят там. У них нет шансов добраться до поезда.