Коллектив авторов
История и культура Японии. Японоведение на стыках научных дисциплин
© Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики
© Авторы, 2026
© Составление Мещеряков А. Н., 2026
Введение
Востоковедение до сих пор остается такой областью науки, где четкие границы между дисциплинами провести невозможно. Связано это прежде всего с особенностями изучаемых источников: большинство их трудно подвести под рубрики «историографии», «художественной литературы», «религии», «философской мысли». Даже наиболее строгие жанры восточной словесности не вмещаются в рамки, привычные нам по тем источникам, на которых разрабатывали свои методы современные гуманитарные науки начиная с европейской Античности. Также это связано с относительной «молодостью» отечественных востоковедческих наук: каждый из ученых свой материал разрабатывает первым или одним из первых, отсюда и стремление представить его как можно полнее, не оставляя в стороне того, что могло бы быть, например, интересно историку повседневной жизни, но не историку литературы. Отсюда и невозможность разделить собственно научную и научно-популярную составляющие в работе исследователя. Даже лучшие знатоки какой-то группы источников, оценивая работу коллег, почти всегда оказываются в положении новичков и ожидают такого описания нового материала, которое бы охватило его в целом, а не дало выборку данных для решения какой-то одной, пусть и сколь угодно интересной, научной задачи. Кроме того – и это соображение еще важнее – российская традиция культурно-исторических исследований задает в том числе и востоковедам требование широкого контекста: важен такой контекст для того, чтобы встроить каждую новую работу в корпус имеющихся знаний.
Для японоведов все это означает, что любое исследование неизбежно оказывается междисциплинарным: совмещаются подходы, свойственные различным отраслям гуманитарного знания, работа с японским материалом требует навыков изучения китайских, корейских, европейских источников, и конечно, прежде всего – отечественных, коль скоро интерес к японской истории и культуре для нас неотделим от интереса к собственной культуре, к переплетению исторических судеб Японии и России. В нашей книге мы хотели бы показать, как ведется такая работа на границах научных дисциплин. Следуя традиции изданий, выходящих под заголовком «История и культура Японии» еще с 1990-х годов, мы объединяем под одной обложкой работы признанных ученых и начинающих, специалистов из ведущих российских вузов и академических институтов – и независимых исследователей. Главная наша цель – представить отечественное японоведение во всем многообразии его тем и методов. Опираемся мы при этом на те выступления наших коллег, которые звучат на ежегодной конференции «История и культура Японии», проводимой в Институте классического Востока и античности Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». В конференции участвуют японоведы России и зарубежных стран, объединяет их то, что итоги своих исследований они излагают на русском языке и изучаемые памятники публикуют в русских переводах.
Деление книги на части достаточно условно – именно по той причине, что каждую из частей составляют комплексные исследования, где история литературы требует экскурсов в историю философской мысли, история искусства – отсылок к истории религий и т. д. Трудно сгруппировать работы наших авторов и по хронологическому принципу: каждая из них охватывает достаточно большой исторический отрезок. Мы исходим из того, как с книгой будет удобнее знакомиться читателям: с какой части лучше начинать тому, кому интересна литература, или философские и религиозные учения, или искусство и технологии, или российско-японские отношения. Заключительная часть по традиции отведена продолжающимся исследованиям, которые читателям нашей серии книг уже знакомы по предыдущим фрагментам и за которыми мы предполагаем следить в наших будущих изданиях.
Рассмотрим основное содержание глав нашей книги.
Часть I отведена изучению японской литературы в ее сложных взаимосвязях с литературными традициями других стран и в различных аспектах ее бытования в японском обществе. В главе 1 рассмотрено само понятие бунгаку, в наши дни чаще всего переводимое как «литература». Л. М. Ермакова показывает, что для точного понимания этого слова необходимо проследить его предысторию в древнекитайской мысли, соотнести между собой трактовки бунгаку в сочинениях по истории и теории словесности, в трактатах японских конфуцианцев, в текстах периода Мэйдзи (1868–1912), впервые пытавшихся найти для основных понятий западной науки японские соответствия. Область бунгаку оказывается шире, чем мы бы ожидали, включает в себя и философию, и политическую мысль, все, что так или иначе полезно для образования и воспитания, как его понимает традиция, восходящая к Конфуцию. Вместе с тем к бунгаку долгое время не относят памятники, с нашей точки зрения несомненно «литературные», – поэтические и прозаические сочинения на японском языке. Один из примеров того, как толкователи придают японской поэзии вака мироустроительную значимость и делают ее предметом философского и религиозного осмысления, также разобран в этой главе.
Два исследования посвящены японской литературе эпохи Эдо/Токугава (1603–1867) – и в обоих случаях принадлежность изучаемых текстов к «литературе» оказывается под вопросом. И. В. Мельникова в главе 2 сравнивает различные подходы к анализу документальной прозы жанра ко:сё: дзуйхицу, «ученых заметок». Продолжая традицию «записок» дзуйхицу, писатели эпохи Эдо парадоксальным для современного читателя образом стараются повысить «литературные» достоинства эссеистических сочинений, найти для этого жанра более высокое место в жанровой иерархии японской словесности за счет наполнения текста «внелитературным», научным содержанием. Эта работа связана с деятельностью ученых сообществ, куда входили литераторы, художники, знатоки старины и др.; ко:сё: дзуйхицу невозможно рассматривать в отрыве от истории бытования научных знаний в японском обществе. Глава 3 – пример решения гораздо более узкой задачи: поиска возможного автора популярной в эпоху Эдо повести «Тикусай-моногатари». Как доказывает А. А. Ясинский, убедительный ответ на вопрос об авторстве этого сочинения (в главном герое которого нетрудно узнать «лекаря поневоле», типаж, известный и западной литературе) требует обращения к истории японской медицины, а конкретно – к деятельности врачей при дворе сёгунов Токугава, а также к истории усвоения в Японии китайских медицинских знаний.
Вопрос о соотношении документального и художественного ставит Е. С. Абрамова в главе 4, обсуждая сочинения Нацумэ Со:сэки, так или иначе отразившие опыт поездки писателя в Англию в самом начале XX в. Отойдя от привычной трактовки этих сочинений Со:сэки как свидетельств эпохи и сопоставляя их с текстами других японских авторов периода Мэйдзи, побывавших в Европе, исследовательница сосредоточивает внимание на поисках «самодостаточности», дзико хонъи, – не японца перед лицом западной культуры, а писателя перед лицом тех проблем, социальных, психологических и творческих, которые станут главными для его дальнейшей работы.
Вне контекста общественных дискуссий, разумеется, невозможно рассматривать гэмбаку бунгаку, «литературу атомной бомбардировки». Это направление не ограничивается второй половиной XX в., но продолжается и в наши дни. А. В. Палагина в главе 5 обращается к сочинениям Сэйрая Юити, писателя, для которого город Нагасаки связан с двумя трагедиями: гонениями на христиан в эпоху Эдо и атомной катастрофой 1945 г. Здесь главным оказывается вопрос памяти и забвения, опыт людей, которые сами не пережили ни гонений, ни бомбардировки, но сохраняют их в своей «постпамяти». Что же касается современной «литературы на японском языке», нихонго бунгаку (термин охватывает произведения неяпонских авторов, пишущих по-японски), то это направление, как показывает О. А. Забережная в главе 6, самой совокупностью своих художественных приемов документирует нынешнюю ситуацию многоязычия людей в глобализованном мире. При этом оно отсылает и к истокам японской словесности, к смешанному китайско-японскому характеру ее письменного языка.
