Часть II включает в себя работы по истории японской мысли, философской и религиозной. Их темы, во-первых, неизбежно связаны с политической ситуацией той поры, когда изучаемые источники появлялись впервые или когда последующие поколения возвращались к ним. Во-вторых, здесь, как и в случае с литературными памятниками, а часто и в большей степени, прослеживаются связи с философскими и религиозными учениями иных культур. В главе 7 речь идет об историческом сочинении начала XIX в. «Нихон гайси». С. А. Толстогузов строит исследование вокруг двух проблем: освещение в этом труде местной и родовой истории (на примере дома Мо:ри) и модели для объяснения успеха одних родов и неудачи других. Оценивая конкретные эпизоды соперничества знатных родов, японский историк дает формулировки, позволяющие по-новому понять ход становления идеологии «почитания императора и изгнания варваров», которая сыграет важнейшую роль на переломном этапе середины XIX в., на пути к реставрации Мэйдзи. Глава 8 обращается уже к истории мэйдзийской мысли, а именно к важнейшему вопросу становления новой системы образования. А. В. Козачина изучает роль в этой системе такой дисциплины, как «моральное воспитание», теснейшим образом связанное с тем образом подданного/гражданина, который виделся желательным руководителям страны; глава освещает политико-правовые меры по введению «морального воспитания» в школьный курс, дискуссии вокруг этой дисциплины и ее дальнейшую судьбу вплоть до наших дней.
В главе 9 А. Н. Мещеряков исследует историю японского движения за права женщин в начале XX в. на примере писательницы и публицистки Хирацуки Райтё: и основанного ею журнала «Сэйтё:». Глава включает в себя жизнеописание Райтё: и перевод ее письма родителям. Этот источник, как и другие тексты Райтё: и ее единомышленниц, показывает, что проблема бесправия женщин в Японии имела существенно иной вид, чем принято считать исходя из сложившегося образа феминизма (в основном западного): речь прежде всего идет не о приниженном положении женщин по сравнению с мужчинами, а о структуре традиционной семьи, подчиняющей младшие поколения старшему, и об идеологии, трактующей государство по образцу такой семьи, при том что сам этот семейный уклад в условиях модернизации уже распадается.
Ощущение кризиса, близкого крушения всего привычного мира в годы Первой мировой войны и вскоре после нее прослеживается не только в западной философии, но и в японской. А. Д. Бертова в главе 10рассматривает тексты японских христиан этого времени, в которых говорится о скором Втором Пришествии Христа, и показывает, как надежды японских христиан на новый лучший мир были связаны с той протестантской, прежде всего американской, традицией, которой они следовали, с политическими событиями в мире (а именно декларацией о воссоздании государства евреев в Палестине) и с тем, как предсказания краха западной цивилизации воспринимались в Японии.
Обращаясь к более позднему периоду, второй половине XX в., Е. Л. Скворцова в главе 11 выделяет и сопоставляет два поколения японских мыслителей, рассуждавших на темы эстетики. Если более раннее поколение строит некую единую систему эстетических категорий, применимых и к восточным, и к западным художественным практикам, то поколение, пришедшее ему на смену, обращается к трудам японских философов первой половины столетия и настаивает, что в Японии «не было и нет» ничего такого, что подходило бы под западные мерки искусства, творчества и т. д, что рациональные западные методы чужды японскому мировидению. При этом сама по себе идея «особого пути» какой-то одной национальной культуры, как и критика рациональных подходов, разумеется, имеют свои источники в европейской философии. Тема соизмеримости западных теорий с японским материалом продолжается и в главе 12. Здесь А. А. Судакова предлагает обсудить японские странствия по святым местам и похожие на них путешествия с точки зрения влиятельных в современной мировой науке концепций, описывающих особенности религиозного паломничества.
Часть III объединяет исследования по истории искусств и технологий; общее для них – особое внимание к традициям, непрерывным или прерывистым, но так или иначе значимым для обсуждаемых областей. Как и в других своих работах, М. В. Есипова в главе 13 обращается к «музыкальной» тематике в японском изобразительном искусстве, в данном случае к образам демонов-музыкантов. Контекст берется самый широкий – искусство Азии в целом; исследование охватывает как верования в чудесную силу звуков, в их способность умиротворять нечистую силу, так и разнообразные данные по истории музыкальных инструментов и исполнительских приемов, которые можно получить при анализе изображений музицирующих демонов. Н. Ф. Клобукова (Голубинская) в главе 14 рассматривает возможные подходы к проблеме описания творческого опыта музыканта – на примере традиции слепых исполнителей, чье восприятие звуков заведомо иное, чем у большинства их слушателей. Для сравнения привлекаются тексты русской литературы, в которых отражены споры о невозможности описать для зрячих опыт слепых; из японской традиции берутся тексты, связанные с жизнью и деятельностью знаменитых незрячих музыкантов XIX–XX вв. К. А. Спицына в главе 15 дает очерк истории геологических знаний в Японии до начала модернизации и обзор истории становления современной японской геологии. Здесь показано, как различные направления теории и практики определялись сочетанием заимствований из иных национальных школ (американской, французской, немецкой) с теми задачами, которые в Японии ставились приглашенным специалистам разными ведомствами. Выводы исследования справедливы не только для геологии, но и для многих других областей знания: в них также полезно совмещать историю самой научной дисциплины с историей ее бытования в конкретных общественных и политических обстоятельствах. Наблюдения А. П. Беляева в главе 16 также приложимы не только к истории каллиграфии: здесь прослежен процесс ветвления школы традиционного мастерства в XX в. в условиях взаимодействия с различными направлениями японского и западного искусства.
Часть IV посвящена российско-японским контактам начиная с XIX в. и до конца XX в. В главе 17 В. В. Щепкин обсуждает реакции японских мыслителей на сведения и слухи о событиях на Сахалине и острове Итуруп, где японские временные поселенцы в 1806–1807 гг. столкнулись с российской экспедицией Н. А. Хвостова и Г. И. Давыдова. Глава включает в себя перевод предисловия к сочинению под заглавием «Бурные волны Курильских островов», автор которого, Хирата Ацутанэ, гораздо более известен как представитель школы «национальной науки», Кокугаку. Исследование показывает, что работа над материалами по истории российско-японских контактов в части их отражения в современной им японской мысли требует также анализа концепций, доказывавших исключительное положение Японии в мире.
П. Э. Подалко в главе 18 подводит итоги работы российской миссии в Токио со времени ее появления в 1875 г. и до революции в России в 1917 г. Основное внимание здесь сосредоточено на биографиях посланников и послов, их опыте работы до назначения в Токио, их взаимоотношениях с дипломатами других государств. Сопоставление свидетельств из дневников и воспоминаний, оставленных российскими и американскими очевидцами одних и тех же событий, представляет особой интерес.
Глава 19 вводит в научный оборот материалы из Российского государственного военно-исторического архива – неопубликованные записки офицера российского Генерального Штаба М. А. Соковнина о поездках в Японию и Корею в 1894–1900 гг. Е. И. Нестерова группирует выдержки из этого источника по трем темам: впечатления о японцах в Корее и об отношении корейцев к японцам; сообщения о визите к японскому императору и императрице, встречах с офицерами японского Главного штаба и представителями деловых кругов; обобщения относительно характера, обычаев и привычек японцев в целом.
