Возникновение понятия. Речь пойдет о смысловом контуре понятия бунгаку, кит. вэньсюэ, и разительных изменениях в его наполнении на протяжении японской культурной истории.
Впервые эту тему четверть века назад поднял, видимо, Судзуки Садами, опубликовавший ряд исследований о термине бунгаку. Его целью было прежде всего вписать в историю японской мысли философскую и идеологическую революцию в сфере значений этого понятия, произошедшую в эпоху Мэйдзи. Судзуки описывает комплекс значений термина как мощный рычаг становления национальной идентичности и самосознания в наступивших условиях небывалой доселе глобальной открытости Японии миру и в контексте грандиозных изменений японского Нового времени.
Историю развертывания смыслов термина бунгаку важно проследить по многим причинам. На данный момент основном этот японский термин употребляется в тех же случаях, что и «литература» в русском, literature в английском и т. п. Но это совпадение относительно, кроме того, так было не всегда, и прежнее содержание этих понятий важно для нас не только как процесс развертывания во времени определенной теоретической концепции, то есть с точки зрения история идей. Можно попробовать учесть еще один фактор: в психолингвистике существует понятие номинативной памяти или номинативной эстафеты – это такой вид памяти, который связан с запоминанием и воспроизведением имен и терминов и основан на работе ассоциативных связей в нашем мозгу. При этом формируется так называемый «след памяти» – своего рода инерция обертонов смысла, которые долгое время сохраняются и передаются, несмотря на перемены в значении термина. Поэтому важно иметь в поле зрения весь список изменений в истории понятия.
Слово вэньсюэ впервые встречается в главной книге конфуцианства «Лунь юй». И надо сказать, что «Лунь юй» для японцев – это не просто древняя классическая книга соседнего Китая: эта древность стала их собственностью, скоро вошла в повседневность и удержалась в этой повседневности чуть ли не до сегодняшнего дня. Не существует точных данных относительно того, когда «Лунь юй» попал в Японию, легендарная датировка – III в. н. э., но, думается, безопаснее считать, что это произошло не позже V в. Как говорится в своде мифологических сюжетов и исторических преданий «Кодзики» («Записи мифов и деяний древности», 712 г.) император О:дзин запросил корейское королевство Кудара, чтобы они прислали на Острова мудрецов – то есть иностранных специалистов, и тогда в Японию прибыл ученый книжник Вани, который привез «Лунь юй», а также «Цянь цзы вэнь», «Текст тысячи знаков», своего рода алфавит мира, составленный из тысячи ни разу не повторяющихся знаков. О прибытии превосходящего всех ученого Вани, ставшего наставником наследного принца, сообщается в том же VIII в. и в «Нихон сёки» («Анналах Японии», 720 г.). Из законоуложения 718 г. «Ё:ро: рицурё:» мы знаем с достоверностью, что к началу VIII в. изучение «Лунь юй» входило в обязательное образование. Тогда текст существовал в виде рукописи, а в 1364 г. вышло издание «Лунь юй» в виде ксилографа с комментариями японских ученых, что еще более способствовало его распространению.
Итак, что же значило в «Лунь юй» слово бунгаку, которое теперь служит переводом слова «литература»? В русском переводе Л. С. Переломова читаем: «Среди учеников самыми способными в осуществлении добродетели были Янь Юань, Минь Цзыцянь, Жань Боню, Чжун Гун; в умении вести диалог – Цзай Во, Цзы Гун; в государственных делах – Жань Ю, Цзи Лу; в вопросах вэнь-культуры – Цзы Ю и Цзы Ся» (глава 11.3) [Переломов, 2001].
Приведу другие варианты переводов-интерпретаций этого слова в «Лунь юй». Существует международный сайт с переводами памятника на 22 разных языка, в том числе на латынь, основные европейские языки, а также тамильский, тайский, тагальский и т. д. [1] Здесь можно обнаружить, что в европейских языках использовано одно и то же слово «литература» с соответствующими морфологическими изменениями. Стоит заметить, что общеевропейское понятие литературы, как и древнекитайское, тоже обозначало письменность, весь круг письменных текстов, письменную культуру вообще и представляло собой, согласно свидетельству Квинтилиана («Воспитание оратора» 2.1.4), перевод греч. γραμματιϰή с тем же значением: грамма – это письмена, умение читать и писать и т. п. Только в греческом переводе «Лунь юй» термин передан как λογοτηχνία, «искусство слова», то есть, можно сказать, словесность. Замечу в скобках, что словесность отличается от литературы: последняя включает только то, что записано письменными знаками, кстати, как и китайское вэнь. Греческий вариант – пример того, как в переводе термин лишается своей неразрывной связи с письменным знаком.
Но есть в современном электронном собрании переводов «Лунь юй» варианты, отклоняющиеся от понятий литературы-словесности и уточняющие их значение, – в русском и китайском разделе. В русской версии перевода говорится, что Цзы Ю и Цзы Ся обрели ученость, а в переводе на современный китайский язык – они стали мастерами в вэньсюэ и кэсюэ (яп. бунгаку и кагаку) – то есть «письменной науке». После «Лунь юй» слово вэньсюэ/бунгаку встречается в ряде других китайских классических книг, например, у Мо-цзы в разделе «Тянь чжи чжун» («Воля неба») и у других классических авторов; в общем и целом из всех этих текстов однозначно явствует, что тогда вэньсюэ означало прежде всего конфуцианские тексты и конфуцианскую ученость.
Вэньсюэ на японской почве. Именно в этом общем смысле – конфуцианской учености – термин перешел и в японскую культуру и долго обозначал то же самое. Теоретический фундамент этого значения, возможно, был впервые заложен прославленным буддийским проповедником Ко:бо:-дайси, он же Ку:кай, прошедшим выучку в Китае в IX в. В трактате «Бункё: хифукё:» («Тайное зерцало бун/вэнь») он дает классификацию бун, строго следуя традиционной китайской концепции и занимаясь только китайскими жанрами поэзии. Свидетельств подобной позиции сохранилось немало, приведем в качестве примера «Го:дансё:» («Собрание сказаний [вельможи] Ооэ», конец XI – начало XII в.), где под бунгаку имеется в виду деловая документация, трактаты и стихи, но только китайские стихи. В «Кокон тё:мондзю:» («Собрание известных историй прошлого и нынешнего времени», середина XIII в.) воспроизводится та же концепция: есть раздел под названием бунгаку/вэньсюэ и отдельно вынесенный раздел, посвященный японским пятистишиям вака. Отчасти это напоминает ситуацию в русском языке XVIII–XIX вв. – слово «миф» имело полноправное существование, но означало только греческие мифы, о славянских же говорилось – «верования», «представления», «воззрения» и т. п.
Итак, японская поэзия и прочие литературные, с нашей точки зрения, жанры в понятие бунгаку не входят, собственно, для прозаических жанров вроде моногатари, никки и проч. в этом сборнике и вовсе места не нашлось. Надо думать, это потому, что в последних, как, собственно, и в поэзии вака, практически отсутствует гаку, то есть конфуцианская, скажем так, социокультурная космология и нормативная этика. Еще одна причина, по которой японские танка не включались в понятие бунгаку, на мой взгляд, следующая. Выше уже говорилось, что знаменитый буддийский проповедник Ко:бо:-дайси вслед за китайскими мыслителями включал в понятие вэньсюэ только стихотворения на китайском языке, и, как пишут некоторые исследователи, принципиальное значение для него имело наличие в них рифмы. Между тем, в японской традиционной поэзии рифма не была принята, возможно, вследствие ограниченного фонемного состава японского языка, а значит, отсутствовал главный признак поэтического жанра, относимого к вэнь.
