Я вскидываю голову и быстро отвечаю:
— Нет-нет, я не хочу злоупотреблять вашей добротой! — слова срываются слишком резко. — Разве что, я заплачу им за работу. У меня есть деньги!
На его лице мелькает тень — легкая обида. Он поднимает ладонь, и я замолкаю.
— Мы не берем платы за то, что совершаем во имя милосердия.
Мне становится неловко так, что я готова провалиться сквозь пол. Щеки горят, пальцы сжимаются на коленях.
Но спустя мгновение голос настоятеля теплеет и разряжает обстановку:
— Если пожелаешь, — говорит он мягко, — когда встанешь на ноги, сможешь сделать пожертвование монастырю. Не раньше.
Я опускаю взгляд и киваю.
— Спасибо, отец Альмар.
С этого дня действительно началась моя новая жизнь.
Я прожила в монастыре чуть больше недели — и каждая минута здесь будто смывала с меня грязь, кровь и тяжесть всего случившегося.
Чувствовала я себя хорошо. Даже несмотря на то, что ночами мне являлся бывший муж: в человеческом облике или драконьем. Он продолжал искать меня, наполняя каждое сновидение оглушающей тоской.
Сначала я удивлялась, почему истинность не приводит его сюда, ко мне. Но потом поняла. Магия связывала его не с меткой, а с душой Анары… А где она была сейчас я не знала.
Медея стала постоянной гостьей в моей келье.
Ее легкие руки неутомимо порхали над моими синяками и царапинами, смазывая их густыми пахучими мазями. Она каждый вечер приносила мне отвары, которые в конце концов избавили меня от болей и последствий аварии.
С каждым днем в зеркале отражалась все меньше чужая, изломанная женщина и все больше — я сама. Живая, способная искренне улыбнуться.
Мы часто гуляли по саду.
Я помогала монахам собирать яблоки, груши и сливы. Пальцы липли от сладкого сока, и я ловила себя на том, что радуюсь щедрому урожаю вместе со всеми. Будто это и мой урожай тоже.
В столовой мы садились рядом, и Медея болтала без умолку.
Она мечтала отучиться на целителя, объездить весь мир в составе группы милосердия — помогать тем, кто не может позволить себе лечение. Я слушала ее и думала, какая она чистая, светлая… будто ненастоящая.
Когда пришло время отъезда, я заново упаковала вещи.
Настоятель выделил мне новый сундук — крепкий, пахнущий кожей и деревом, вместо тех перекособоченных чемоданов, что пострадали в падении. Мы с Медеей складывали туда платья, бумаги, прочие мои пожитки.
И вдруг, посреди этой нехитрой работы, она обронила:
— Знаете, я хотела бы отправиться с вами.
Я замерла, держа в руках сложенный шарф.
— Как… со мной?
Она закивала, глаза у нее горели.
— До поступления в академию у меня еще есть время. Я могла бы помочь вам в вашем новом доме. И… я никогда не покидала монастыря. Это было бы полезно.
Я почувствовала, как во мне вспыхнуло тепло.
Мы действительно сблизились — ее голос стал для меня чем-то родным. И мысль, что в пустом, ветхом доме я не останусь одна, обрадовала. Но в то же время… я знала, что у нее есть долг здесь, в этих стенах.
— Мне будет радостно, если ты поедешь, — призналась я. — Но разве не нужно спросить разрешения у настоятеля?
Она вспыхнула румянцем, но радостно улыбнулась:
— Конечно. Я сейчас же пойду.
И, оставив меня среди вещей, выбежала за дверь.
Я успела оттащить чемоданы и новый сундук к дверям кельи, потом переоделась в дорожное платье — простое, но все же немного лучше монастырского серого. Хотелось встретить дорогу в «новую жизнь» не в чужой одежде, а в чем-то своем.
Когда я пригладила волосы и поправила ленты на платье, дверь распахнулась, и в комнату вошла Медея — сияющая, взволнованная. За ней степенно шагала сестра Офена.
— Он разрешил! — выдохнула девушка и широко улыбнулась.
Офена сложила руки в рукавах рясы и посмотрела на меня серьезно:
— Для нас это не стало сюрпризом. Медея давно выросла, но к большому миру еще не готова. Если она поживет с вами, это пойдет ей на пользу. Ведь скоро ей все равно предстоит покинуть монастырь на целый год ради учебы.
Я почувствовала, как сердце отозвалось благодарностью и теплом.
— Я позабочусь о ней столько, сколько потребуется.
— Скорее я буду заботиться о вас, — весело добавила Медея.
Я тоже улыбнулась, но Офена недовольно нахмурилась, взмахнула рукой и отправила девушку:
— Ступай, собирай вещи. У тебя их немного, справишься быстро.
Медея кивнула и почти вприпрыжку выскочила за дверь.
— А для вас, — продолжила Офена, обращаясь ко мне, — уже подготовили карету. Коней запрягли. Путь неблизкий, потому в столовой собрали еду в дорогу и кое-какие припасы для вас на первое время.
Я сглотнула, чувствуя, как в горле встает ком.
— Спасибо… — прошептала. — За все. За то, что приняли, спасли… за эту доброту.
Офена мягко улыбнулась уголками губ, чуть коснулась моей руки, будто благословляя, и кивнула на сундук у двери.
— Сейчас пригоню братьев, чтоб погрузили вещи.
Глава 9
Карета мягко покачивается, скрипя колесами по утоптанной дороге.
Мы с Медеей сидим рядом, напротив — двое монахов. Лоренс, молодой, светловолосый, с открытым взглядом и улыбкой человека, для которого мир по-прежнему полон чудес. Рядом с ним Кай — старше, серьезен, молчалив. Его карие глаза цепко наблюдают за всем, что происходит вокруг, будто он привык быть тем, кто всегда все держит под контролем.
Кучера я не успела рассмотреть — когда он забрался на свое место, я уже сидела внутри, ожидая, когда лошади тронутся с места.
Это так волнительно.
Я снова в пути, но пункт назначения совсем другой. Да и я сама — другая.
Двор монастыря остался позади, за деревянными воротами — как будто целая жизнь. Перед нами раскинулись поля: редкие золотые полосы колосьев, дальше — перелески, вдалеке мерцал дымок от какого-то хутора.
Все тихо, мирно… но внутри меня сжимается напряженная струна.
Я чувствую, как тревога медленно поднимается от живота к груди. Каждое покачивание кареты — как толчок в память.
Скрип дерева, запах кожаных сидений, ритм колес — все напоминает о том падении, о треске, о криках.
Я стараюсь дышать ровно, но пальцы сами сжимаются в кулаки.
Вижу перед внутренним взором обрыв.
Зажмуриваю веки и… падаю.
Служанки кричат.
Я тянусь к ним — и не успеваю ухватиться.
Мир будто рушится снова.
И вдруг — легкое прикосновение к руке.
Я вздрагиваю, вскидываю взгляд. Медея смотрит на меня с беспокойством, ее ладонь теплая, живая.
— Вам лучше подремать, — говорит она тихо, почти шепотом. — Путь пройдет быстрее, если вы немного расслабитесь. Отец Альмар сказал, что мы поедем через поля. Впереди не ожидается никаких обрывов.
Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.
— Попробую, — отвечаю и отвожу взгляд к окну.
За стеклом медленно проплывают луга и чистое голубое небо. Умом понимаю, повтора крушения не будет… но сердце все еще бьется слишком быстро.
Я откидываюсь на спинку сиденья, стараясь отпустить воспоминания.
Дорога убаюкивает.
Колеса ровно постукивают по камням, воздух в карете становится гуще, теплее. Голос Медеи растворяется где-то вдалеке. Я опускаю веки, и мир мягко гаснет, как свеча, лишенная воздуха.
Тишина.
Я стою… где-то.
Передо мной — длинный коридор. Темный, будто дом без хозяев, где давно никто не зажигал свет. В воздухе стоит запах пыли, сырости и чего-то металлического, едва уловимого — может, крови. Под босыми ступнями скрипит старый пол, и этот звук гулко расходится в тишине.
Я иду. Шаг за шагом.
Пальцы скользят по холодной стене, а в груди — странное чувство: будто я здесь уже была. Когда-то, давно, но не помню этого.
В конце коридора — приоткрытая дверь. За ней — слабое мерцание, скорее всего от свечи. Я подхожу, тянусь к ручке, толкаю ладонью. Петли тихо скрипят.
