Все чинно, размеренно, словно застывшее во времени.
Я всматриваюсь в лица людей. Они просты, спокойны, лишены страстей. Каждое движение неспешно, каждое слово, сказанное ими друг другу, произнесено не повышая голоса.
И на миг мне кажется, что я попала в иной мир — мир без боли и крови, мир без бурь. Здесь царит тишина, которой я так давно не знала.
Но в груди поднимается тревожный отклик. Словно чужая мысль шепчет:
«Здесь мне ничего не угрожает. Но как долго?»
Безопасность этого места похожа на тонкий лед: красивая, но слишком хрупкая, чтобы довериться ей полностью.
Далее мы идем в столовую и садимся за длинный деревянный стол. Передо мной ставят глиняную миску с кашей, кладут ломоть хлеба и яблоко. Все просто, скромно. Но когда я беру ложку и пробую первую теплую порцию, меня пронзает фейерверк ощущений — я ем впервые после собственной смерти.
В обоих мирах.
Простая овсяная каша, без каких-либо ягод или меда. Но вкус… такой насыщенный, будто в каждой крупинке заключена жизнь. Она согревает изнутри, возвращает силы.
Я беру яблоко, надкусываю — и сладкий сок стекает по языку в горло.
Внутри нарастает странное чувство. Будто тело само подсказывает: тебе нужно больше сил, тебе нужно питаться не только ради себя.
И тут меня пронзает током.
Беременность.
В памяти вспыхивают слова той женщины из небесного сада. Ради ребенка я оказалась здесь. Ради того, чтобы он появился на свет.
Мысль обрушивается грохотом грома. Я замираю, держа яблоко в руке, и едва не роняю его.
«Помоги ему родиться».
Вот зачем меня втолкнули в это тело.
Я невольно опускаю взгляд на живот. Он плоский, ничего не выдает. Какой сейчас срок — неизвестно.
Сердце бьется в ушах, а вместе с ним в очередной раз оживает воспоминание, от которого перехватывает дыхание.
Развод.
Холодный голос мужа.
Его взгляд — осуждающий, беспощадный.
Все ведь разрушилось именно из-за этого. Я не смогла подарить ему наследника, мальчика, ради которого сожгли дотла мой мир.
Ирония судьбы, жестокая и в то же время странно спасительная: я забеременела именно тогда, когда потеряла все.
Я робко осматриваюсь, стараясь понять, заметил ли кто-то мое странное поведение. Похоже, что нет. Одна лишь Медея, сидящая напротив, с любопытством поглядывает на меня.
— Мне… нужно подышать свежим воздухом, — бормочу я, торопливо поднимаясь.
— Пойти с вами? Вы что-то побледнели…
— Нет… Нет, все в порядке. Там есть лавочки, я не упаду, не переживай.
А затем, не оглядываясь, выхожу во двор.
Воздух здесь кристально-чистый, еще по-утреннему прохладный, с легким запахом росы. Птицы щебечут в ветвях, солнце тонкими лучами пробивается сквозь листья.
Я останавливаюсь, сжимаю похолодевшими руками ткань платья.
Первая, почти безумная мысль — бросить все и вернуться к мужу. Бежать к нему, рассказать о случившемся, показать: «Смотри, получилось! Мы сможем еще все исправить!»
Я делаю шаг — и замираю.
Это не мое желание. Не моя мысль… Это нечто из глубины, рвется вперед, разрушая все стены.
Я прикрываю на секунду веки, вытаскивая из памяти последние события, и они как холодная вода, обливают с головы до ног.
Его план. Его слова о другой женщине. Как он говорил, что та родит ему мальчика, а я — старая, пустая. Его глаза, холодные, как лед и полные сожаления. Слова дочерей — безжалостные, ядовитые.
Я ощущаю, как во мне пробуждается что-то новое.
Решимость.
Нет, муж меня больше не увидит. Никогда. А если он найдет меня, если явится… Я покажу ему, как обижать свою жену! Свою истинную.
Слова клятвой звучат в мыслях.
Я даже не шепчу их — они прожигают меня изнутри.
И тут же в голову возвращается последняя картинка воспоминаний. То, что я почувствовала перед тем, как карета пошла под откос.
Запах серы. Тяжелый, едкий.
И стук — что-то упало на крышу.
Нет, это не было случайностью. Кто-то хотел моей смерти.
Я на ватных ногах подхожу к скамейке, опускаюсь на нее и хватаюсь за край, чтобы не потерять равновесие. Сердце бьется, словно пытается выскочить.
Лезть ли мне в это?
Разбираться, искать правду, копаться?
Я прикладываю ладонь к животу, ощущая сквозь ткань едва ощутимое тепло — мою тайну.
Мою миссию.
Нет. Главное для меня — спастись.
Главное — сохранить ребенка.
Судя по тому, как Дейран укомплектовал карету своими людьми, окончательно отпускать истинную он не собирался. Наверняка планировал навещать или, как минимум, быть в курсе всего, что со мной происходит.
Если прежняя Анара не придала этому значения, то меня подобное совершенно не устраивало.
Развод, значит развод.
Жизнь с чистого листа.
И в поместье, которое бывший муж отдал в мои руки, конечно же ехать мне теперь нельзя.
А значит, нужно найти себе жилье.
Первое, что я делаю — возвращаюсь в свою тесную келью.
В глаза бросаются чемоданы в дальнем углу. Когда я впервые заметила их, внимание мое было сосредоточено на другом. Но теперь мне нужно решать, что делать дальше, и начать стоило именно с осмотра своих вещей.
Я опускаюсь прямо на пол, перед этими покореженными, ободранными коробами моей прежней жизни. Провожу ладонью по грубой коже, поцарапанной и перепачканной землей.
На двух — застежки покосились, и приходится подолгу возиться, чтобы они поддались и открылись. Металл хрипло скрежещет, но наконец я справляюсь.
Вещи лежат так, как я их складывала.
В основном одежда, разложенная плотными стопочками — так, что даже падение не внесло в них беспорядок.
Третий и четвертый чемоданы поддаются легче. И стоит приоткрыть — понимаю, что их уже трогали. Внутри все навалено вперемешку: обувь, ленты, какие-то бумаги, косметические баночки и прочее.
Видимо, монахи, что вытащили меня из обломков кареты, собрали сюда все, что нашли.
Среди хаоса вдруг замечаю блеск. Тянусь к нему и выуживаю несколько украшений — два кольца с драгоценными камнями, кулон на цепочке и колье с мягким сиянием золотых звеньев.
Я замираю, разглядывая их в дрожащем солнечном свете.
В памяти вспыхивает шкатулка, полная дорогих безделушек. Здесь — лишь малая толика, случайно уцелевшая. Остальное исчезло в обрыве, в том крушении.
Жалко. Ведь сейчас они могли бы выручить меня.
Носить это золото я вряд ли буду. А вот деньги, которые можно выручить с побрякушек… Были бы очень кстати.
Я аккуратно откладываю украшения в сторону и принимаюсь за бумаги. Выбираю из обоих чемоданов, складываю в стопочку, просматривая каждый лист.
Заметки о растениях, лекарственные рецепты, письма без конвертов, какие-то счета — почти все бесполезные. Бумага пахнет пылью и чернилами, и я уже почти отчаиваюсь найти среди всего этого что-то важное. Но вот под пальцами ощущается нечто другое — плотный пергамент, свернутый в трубку и перевязанный выцветшей лентой.
Я аккуратно разворачиваю свиток и, едва пробегаю глазами строчки, узнаю знакомые слова.
Это дарственная.
Дарственная от моей покойной тетушки.
В памяти эпизод прошлого: письмо семь лет назад, с аккуратным почерком и печатью. Потом — приезд поверенного, важного, надушенного, с папкой бумаг.
Я подписывала, не особо вчитываясь, потому что муж стоял рядом и скучающе постукивал пальцами по столу.
Тетушка оставила мне свой особняк.
«Особнячок», как Дейран тогда сказал, с усмешкой.
Он отмахнулся: потом съездим, проверим, что там.
Потом так и не наступило.
Я всматриваюсь в дату постройки. Да, особняк старый, даже по тем временам ветхий. Что теперь от него осталось? Скорее всего, руины.
Но все равно — это мое.
Я поднимаю глаза от пергамента и долго смотрю в одну точку. В голове постепенно складывается план.
В поместье, что подарил муж, мне дороги нет. Умерла, значит умерла. Пусть думают, что исчезла.
