Она делает паузу, возведя глаза к небу и прошептав несколько слов, затем продолжает:
— Братья соорудили носилки, погрузили вас. Собрали все, что уцелело и донесли до своей повозки. Затем доставили сюда. Три дня и две ночи мы не отходили от вас. И вот — вы открыли глаза.
Я ощущаю, как в горле встает ком.
— Спасибо… спасибо вам.
— Не благодарите, дитя, — качает она головой. — Так было уготовано свыше. Вот, лучше попейте, горло то пересохло ведь.
Она подносит ко мне глиняную чашу, в которой оказывается вода, и помогает сделать несколько глотков.
— Все в руках Всевышнего, милая. А пока отдыхайте. До рассвета еще несколько часов. Завтра придет сестра Медея — покажет монастырь, позаботится, чтобы вы поднялись на ноги. Никто не станет гнать вас прочь, пока не окрепнете.
Я, собравшись с силами, спрашиваю:
— А… как вас зовут?
Она улыбается — светло, по-матерински.
— Сестра Офена.
И тихо выходит, оставляя за собой мягкий шорох ткани.
Я закрываю глаза.
Тепло слов Офены окутывает и согревает меня, подобно одеялу. Сон медленно подхватывает и утягивает вниз.
Вскоре начинают мерещиться обрывки видений: сильные руки, гуляющие по телу, вспышки холодной синевы в глазах, страстная ночь… Потом обидные слова, сказанные любимым голосом, и ноющая боль в груди.
Столовая, спальня, кабинет — локации меняются, набирая скорость.
Кадры чужой-моей жизни превращаются в водоворот, накрывающий с головой и стремительно уносящий прочь.
И вдруг все останавливается.
Замирает.
Я слышу зов… Вернее, чувствую его. Это не слова, не крик — а нечто иное, необъяснимое.
Кто-то ищет меня сквозь тьму.
А я падаю глубже в сон, ускользая от этого зова и прячась в плотном белом тумане. Вдруг он вспыхивает золотом искр, и над головой проносится тень.
Я смотрю вверх.
Вижу огромные драконьи крылья.
И вновь меня затягивает в круговорот воспоминаний. Словно кто-то свыше заводит мою жизнь на повтор.
Вспышки.
То одна, то другая.
Тепло его рук на моей коже, жар страстной ночи. Потом — резкая смена: холодный голос, слова, бьющие больнее клинка. Я снова вижу его глаза: они полны льда, чужие, неприступные… и в то же время мне кажется — там прячется что-то еще.
Будто именно он ищет меня, зовет, протягивает руку через расстояние и тьму.
— Дейран… — имя срывается с губ, горечью обжигая горло.
Я вздрагиваю и резко просыпаюсь.
Сажусь на кровати и шумно дышу, как после изнуряющего бега.
В груди стучит сердце — быстро, неумолимо, словно хочет вырваться наружу. Я с трудом ловлю воздух. Внутри тоска, вязкая, тяжелая, и страх, что этот зов, этот взгляд не отпустят меня никогда.
Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, но тревога остается. Будто я все еще там, во сне, под его взглядом.
Свет пробивается в узкую комнатку робкими лучами, и серый рассвет становится чуть теплее. Я спускаю ноги с кровати, касаюсь босыми ступнями пола. Двигаюсь медленно, осторожно, потому что каждое движение отзывается в теле гулкой болью.
Две памяти сталкиваются внутри меня — как реки, сошедшиеся в одном русле.
Нонна и Анара.
Старая жизнь и новая.
Но постепенно я понимаю: тело диктует свои правила. Я воспринимаю себя как Анару, пусть и мыслю еще по-старому, с привычками и тяжестью прожитых лет.
«Теперь меня зовут Анара», — повторяю про себя, словно заклинание.
Я оглядываю комнату в поисках зеркала. Хочется увидеть, кто я теперь, как выгляжу. Но в этой убогой келье ничего нет, кроме узкой кровати, столика, креста на стене и маленького витражного окошка, в которое пробивается свет.
Поворачиваю голову в другую сторону и замечаю в дальнем углу несколько покореженных разбитых чемоданов, сваленных в кучу. Видимо, это мои вещи, которые братьям удалось собрать на месте крушения… Но рассматривать их я буду потом.
Солнечные лучи рассыпают блики по полу, а снаружи слышится пение птиц. Мир кажется слишком живым, слишком настоящим — и от этого у меня кружится голова.
Дверь тихо скрипит, и в комнату входит девушка. В одной руке она держит глиняный кувшин, в другой металлический таз. Через плечо перекинуто полотенце.
Высокая, худенькая, с серыми глазами и простодушным лицом. Волосы темные, до плеч, платье серое, самое обычное. Меня удивляет, что она не облачена в монашеский наряд, как Офена.
— Вы проснулись, — говорит девушка, и робко улыбается. — Я Медея.
Я киваю, наблюдая, как она приближается. Разлепляю пересохшие губы и хрипло говорю:
— А я — Анара.
— Как вы себя чувствуете, спрашивать не буду. И без того вижу, что плохо. Но ничего, это мы быстро поправим.
Медея помогает мне подняться, умыться холодной водой из принесенного ею кувшина. Затем подает тонкое хлопковое полотенце, а сама уходит ненадолго. Очень скоро возвращается с вещами, небольшой деревянной баночкой и кружкой дымящегося отвара.
Протягивает мне простое коричневое платье и мягкие кожаные туфли. Материя грубая, непривычная, но теплая.
Я одеваюсь, болезненно морщась при каждом движении. Мимоходом рассматриваю себя, пытаясь собрать цельный образ. Белокожая, стройная, с длинными светло-золотистыми волосами, ниспадающими почти до самой талии.
Удивительно, я воспринимаю себя Анарой, но совсем не знаю, как выгляжу.
— А теперь садитесь, я смажу лечебной мазью все болезненные места, — уверенно командует девушка.
Я слушаюсь. Хочется поскорее избавиться от последствий аварии, хоть и понимаю, что это не быстрый процесс.
Медея молча обрабатывает мои ссадины и синяки, ловко, уверенно, будто делает это не в первый раз. Потом протягивает кружку с терпким настоем. Я отпиваю — горько, но зато волна тепла приятно расходится по телу.
— Спасибо, — с благодарностью шепчу я, ощущая, как боль слегка отступает.
Медея просто кивает, улыбаясь одними глазами.
— Пойдемте, я покажу здесь все. До завтрака есть немного времени.
— Ох… не уверена, что длительные прогулки — это то, что мне сейчас нужно. Признаться, мне хочется просто лечь и не двигаться.
Она коротко смеется и качает головой.
— Ой, нет, кровать сейчас для вас злейший враг! Нужно шевелиться, чтобы тело скорее начало выздоравливать.
Какой интересный подход к лечению…
— Хорошо, — вздыхаю. — Очень надеюсь, что ты права.
Глава 7
Мы выходим и оказываемся в полумраке, освещаемом редкими масляными лампами на стенах.
Медея идет впереди легкой, почти неслышной походкой, а я стараюсь поспевать, чувствуя ноющую слабость в ногах. Коридор узкий, стены беленые, все здесь дышит тишиной и простотой.
— Это монастырь, — тихо говорит она, будто сама стесняется нарушить покой. — Здесь живут девять братьев и двенадцать сестер. Мы далеко от столицы, и еще дальше от больших дорог.
Я задумываюсь. Значит, и от места крушения меня унесло довольно далеко. Как будто сама судьба оттащила в сторону, вырвав из прежней жизни.
— Сама я не монахиня, а их воспитанница, — продолжает Медея. — Меня нашли в корзинке на пороге еще младенцем…
Голос ее грустнеет, и меня пробирает холодом от того, что кто-то способен вот так оставить свое дитя на чьем-то пороге. Это ужасно. Даже думать не хочется, какие обстоятельства заставили горе-мать так поступить.
— Сочувствую, — осторожно говорю я.
Она оборачивается на мгновение, даря мне улыбку.
— Здесь хорошо. Я многим обязана этим людям. Обо мне заботятся с самих пеленок, а я стараюсь приносить пользу, как умею. К тому же скоро мне исполнится семнадцать, и я отправлюсь в академию целителей.
По пути она показывает мне двери: за этой — молельня, за другой — комнаты монахинь. Дальше — столовая, откуда доносится запах хлеба.
Мы выходим во двор. Там тянется аккуратный плодовый сад, ветви тяжелые от яблок и груш. За изгородью — небольшой птичник, где несколько монахов кормят кур и уток.
