И все же мысль свербит, отравляет: а вдруг развод — лишь часть его плана?
Что если бумаги всего лишь фикция?
Он решит свои дела с другой женщиной, заполучит сына, а потом вернется ко мне… будто ничего и не было. Ведь будет знать, где меня искать — не просто так он передал мне во владения поместье Ордейн в пригороде столицы.
Я сжимаю пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь.
Нет. Не приму. Никогда.
Но где-то глубоко внутри звучит предательское эхо: или?..
Сомнения мучают: правильно ли я поступила? Или просто позволила эмоциям вырваться, окончательно разрушила то, что еще можно было склеить?
Карета пахнет старым лаком и кожей, мягкое сиденье подо мной чуть пружинит при каждом толчке на ухабах. Деревянные панели блестят темным отливом, в углу покачивается маленький фонарь.
Напротив сидят две мои служанки. Одна держит на коленях шкатулку с драгоценностями, словно оберег, другая — сундучок с документами и моими записями.
А снаружи: на внешней лавке, рядом с чемоданами, сидит мой будущий садовник — широкоплечий мужчина лет сорока. Дейран выделил его и пообещал позже прислать еще людей, в том числе и охрану.
Зачем она мне нужна? Не понимаю.
Вместе с этой мыслью я ловлю горькую иронию: он отпускает меня… но не отпускает полностью.
Даже в разводе — его тень рядом.
Карету начинает подбрасывать все сильнее — будто сама дорога решила вытряхнуть меня из этой жизни. Я вздрагиваю каждый раз, когда колеса срываются с камней, и хватаюсь за край сиденья, чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм.
Я отдергиваю занавеску и выглядываю наружу. Впереди только извилистая горная дорога, уходящая вниз, и крутые склоны, где кусты цепляются корнями за камни, как утопающие за соломинку.
И тут в воздухе появляется резкий запах. Сначала легкий, почти неуловимый, а потом густой, давящий — смесь гари и серы. Он обжигает ноздри, словно предупреждение.
В следующую секунду что-то тяжелое с глухим ударом обрушивается на крышу кареты.
Я вскрикиваю и инстинктивно вжимаюсь в спинку сиденья.
Служанки ахают, одна роняет шкатулку, крышка отскакивает, по полу рассыпаются украшения.
Лошади пронзительно ржут, и в тот же миг карета резко ускоряется. Возница пытается удержать поводья, но грохот копыт и треск колес заглушает его крики.
Меня швыряет в сторону — карета кренится, скользит по гравию, колеса предательски скрипят.
Кажется, еще немного — и мы сорвемся вниз, прямо в пропасть.
Крики служанок пронзают воздух, сливаются с лязгом металла и истеричным ржанием лошадей. Деревянные стены кареты дрожат, будто живые, угрожая разлететься на куски.
Повозку несет вперед, и я ощущаю, как ее медленно, неумолимо тянет к краю. Склон под колесами все круче, треск гравия — как предвестие падения.
Время вдруг растягивается, каждый миг становится мучительно долгим.
Я вцепляюсь пальцами в обшивку, ногти царапают гладкую поверхность.
Бесполезно.
Резкий скрежет — и колеса срываются.
Карета летит в пустоту.
Мысли мчатся так же стремительно, как падение.
Лайла… Делия…
Дейран.
Удар.
Боль, ослепляющая и острая, как раскаленный клинок.
Тьма.
…Ветер срывает лохмотья ткани с изломанного остова кареты.
Обрыв уходит вниз, утопая в белом тумане.
И все скрывает чернота.
Глава 5
Нонна
Полумрак.
Комната тонет в густых тенях, словно сама ночь склонилась надо мной. Воздух теплый, тяжелый, пропитанный запахом лекарств, сушеных трав и тихих людских слез.
Где-то у самой кровати шепчутся мои дочери. Я слышу всхлипы правнучки, чувствую, как маленькая ладошка дрожит, сжимая мои пальцы.
Я лежу тихо, без движения.
Тело старое, уставшее, больше не мое. Но душа спокойна. Я прожила свою жизнь до конца, как могла, как умела. Дала детям дом, воспитала внуков, дождалась правнуков.
Что еще женщине нужно?
Только сердце сжимается — не от страха, а от старой боли.
Володя. Мой Володя.
Я вижу его лицо так ясно, будто он рядом: его светлые глаза, улыбка, руки, в которых я всегда была как за каменной стеной.
Но его не стало, когда ему было всего сорок. А мне — тридцать семь. Молодая вдова с тремя детьми на руках.
Я выстояла. Я сумела. Но никого больше к себе не подпустила, не смогла.
Потому что любила. Всю жизнь.
Губы шевелятся беззвучно, я шепчу ему в пустоту:
«Вот бы прожить еще одну жизнь… только ту, где мы вместе, где ты со мной до самой старости…»
Тьма мягко накрывает глаза, дыхание становится легким, прозрачным. Голоса в комнате растворяются, и вот уже нет ни боли, ни тела, ни времени.
Только белый туман вокруг.
Он мягко обволакивает меня, как ватное одеяло. Такой густой, что кажется, я плыву по облакам.
Дышать легко, нет боли, нет усталости.
Легкость пронизывает меня от макушки до пят. Я больше не старуха, не больная женщина, я просто… душа.
И вдруг этот белый мир начинает меняться: изнутри вспыхивает мягкое золотое сияние, словно кто-то рассыпал в воздухе звездную пыль. Она струится вокруг, переливается, согревает кожу — если у души вообще есть кожа.
Мне кажется, я иду, хотя ног не чувствую. И с каждым шагом туман редеет.
Передо мной раскрывается сад. Настоящий, живой, весенний. Воздух пахнет свежестью, влажной землей и цветами. Сладко и ярко, как в детстве.
Повсюду зелень — густая, сочная, с тонкими стеблями и крупными листьями. Цветы — незнакомые, но прекрасные, как с другой планеты: белые, розовые, небесно-голубые, с золотыми сердцевинами.
Все это дрожит в утреннем свете, будто мир только что родился.
В центре сада стоит белая каменная лавка, гладкая, с изящными узорами. На ней сидит женщина.
Я замираю.
Она невероятно красива — не просто ладно сложена, а словно соткана из света.
Белая тога с золотой отстрочкой, длинные блестящие волосы цвета воронова крыла, сияющие глаза. Улыбка спокойная, добрая, но взгляд — слишком глубокий и проходит сквозь меня, добираясь до самой сути.
Я подхожу медленно, робко, и сажусь рядом. Сердце стучит — а ведь я уже не живая.
— Где я? — шепчу. — Это рай?
Она улыбается.
— Не совсем.
Голос ее — как колокольчик, но глубокий, с вибрацией, от которой по коже пробегает тепло.
— Ты пожелала прожить свою жизнь заново, — говорит она. — И я могу дать тебе этот шанс. Хочешь?
У меня перехватывает дыхание.
Сначала — недоверие. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Потом радость — вдруг это возможно? И тут же, как холодная струя, — подозрение.
Я прищуриваюсь, смотрю прямо ей в глаза.
— Чего мне это будет стоить? И кто вы? Богиня? Судьба? Смерть?
На миг перед глазами вспыхивает привычный образ — старуха с косой, черный плащ, пустые глазницы. Но женщина рядом совсем не похожа на смерть. Она сияет, пахнет весной.
Она лишь улыбается мягко, чуть наклоняя голову.
— Знать, кто я, не обязательно, — отвечает. — Но ты права: за вторую жизнь есть плата.
Женщина переводит взгляд куда-то вдаль, словно видит сразу тысячи дорог, тысячи судеб. Ее голос становится чуть глубже, но все таким же мягким — от этого контраста меня пробирает до костей.
— В одном из моих миров, — говорит она, — случилась жестокая несправедливость. Люди, одержимые алчностью и страхом, заключили сговор. Они втянули в него женщину, которая заслуживала совсем иного. Ее жизнь рушится прямо сейчас.
Я моргаю, не понимая.
Мир, сговор, женщина…
Речь идет о ком-то реальном?
— Она на краю гибели, — продолжает незнакомка. — Если ее душа сорвется сейчас — умрет не только она. Умрет и ее нерожденный малыш.
Я машинально прикрываю рот ладонью. В груди холодеет.
— Но этот ребенок… — она смотрит на меня, и ее глаза вдруг вспыхивают золотыми искрами. — Он должен родиться. Его имя вплетено в полотно судьбы. Если случится непоправимое — покатятся под откос сотни, тысячи жизней. Сломаются связи, изменятся пути, может случиться катастрофа мирового масштаба.
