Кожевник из Долины Ветров (СИ) - Град Артем

Когда солнце наконец коснулось верхушек старых ольх, заливая мастерскую холодным, слепящим золотом, я отложил инструменты.

На верстаке стояла пара сапог. Они не были похожи ни на что, виденное в этой глухомани. Тяжелый, надежный низ, способный выдержать камни горных троп и сырость низин, плавно переходил в мягкое, изящное голенище, которое я выправил с такой тщательностью, будто это был шелк для императорского подиума. Силуэт сапог был агрессивным, но благородным. Они заставляли держать спину прямо. Это были сапоги, в которых невозможно было просто «плестись» - в них хотелось шагать к великой цели, чеканя шаг по брусчатке столицы.

Я вытер обильный пот со лба рукавом и улыбнулся - впервые за всё время пребывания в этом мире. Это была улыбка человека, который точно знает: первый бой выигран на его условиях. Сапоги стояли предо мной, как маленькие произведения искусства, готовые заявить о себе. Как будто это моя дипломная работа, и я чертовски хорош!)

- Пора, Марта, - сказал я тишине мастерской, чувствуя, как внутри ворочается новая, еще не осознанная до конца сила. - Пора показать этой деревне, что Эйры вернулись. И на этот раз мы не просто вернулись - мы пришли за своим.

Я взял сапоги, бережно завернул их в чистую, заранее приготовленную тряпицу и уверенно шагнул к двери. Скоро полдень.

Глава 5. Модельер в обносках

Солнце в зените над Ольховой Падью - это не просто небесное светило, это раскаленный молот, который методично вбивает тебя в сухую, потрескавшуюся землю. Я стоял на крыльце мастерской, чувствуя, как доски вековой лиственницы жгут подошвы моих разбитых сапог. Воздух вокруг меня вибрировал от зноя, пропитанный тяжелым запахом пыли, конского навоза и далеким, едва уловимым ароматом цветущей липы, который казался здесь чужеродным, слишком нежным для этого места. В руках я сжимал сверток, содержимое которого должно было либо вернуть мне имя среди эти работяг, либо стать последним гвоздем в крышку гроба Теодора Эйра.

Прихорашиваться не стал. Грязная рубаха, пахнущая кислым потом и старым дегтем, въевшаяся под ногти сажа, спутанные волосы - всё это было частью моего плана. В Москве я бы не позволил себе появиться в таком виде даже перед курьером, но сейчас этот облик был моей стратегией. Я хотел, чтобы контраст был сокрушительным. Чтобы они сначала увидели никчемного пропойцу, а через мгновение - Мастера, чьи трясущиеся руки способны творить магию без заклинаний. В моем прошлом мире это называлось «управлением ожиданиями». В этом мире - шансом на жизнь.

Я обвел взглядом пустую площадь. Ольховая Падь замерла в тягучем ожидании. В окнах соседних домов я видел осторожное движение занавесок - за мной наблюдали десятки глаз, полных холодного любопытства. Деревня ждала моего краха с тем же упоением, с каким в древности толпа ждала последнего вздоха павшего гладиатора. Для них я был идеальной мишенью для жалости, смешанной с брезгливым презрением.

- Ну же, - прошептал я, прищурившись от нестерпимого блеска солнца, который выжигал сетчатку, и искренне тоскуя по своим Ray-Ban’ам. - Не заставляйте меня ждать.

Толпа показалась в конце улицы внезапно, словно черная тень, выплеснувшаяся из прохлады трактира. Впереди шел Стефан. Плотник выглядел монументально: его широкие плечи, казалось, физически загораживали горизонт, а в мозолистых руках он нес ту самую охапку сухого хвороста. Он шел тяжело, чеканя шаг, и в каждом его движении читалось суровое, непоколебимое крестьянское правосудие.

За ним семенила Марта. Женщина была бледной, её тонкие пальцы судорожно терзали край застиранного передника. Она постоянно ловила на себе косые, полные издевки взгляды соседей, и я видел, как ей мучительно хочется раствориться в этом мареве, исчезнуть, лишь бы не быть частью этого позорного шествия. Ведь приговор должна была вынести именно она. Следом тянулись остальные. Я видел кузнеца, чьи руки по локоть казались высеченными из камня и копоти, видел старого мельника, чьи ресницы навсегда побелели от мучной пыли. Зажиточные фермеры, чьи лица лоснились от жира, самодовольства и предвкушения легкой наживы, перешептывались с женщинами, прикрывающими ладонями глаза от солнца. Я заметил коротко стриженного юношу и его дружков — мелкую, озлобленную шпану, которая и в прошлый раз ошивалась у колодца. Они скалились, толкая друг друга локтями и указывая на меня грязными пальцами. Интересно, что имена всех этих людей вертелись на языке, но знать я их просто не мог. От этого возникала какая-то перманентная фрустрация.

Они остановились в десяти шагах от крыльца. Пыль, поднятая десятками ног, медленно осела на мои щиколотки, смешиваясь с едким потом. Тишина стала такой густой, что я физически слышал мерный, гулкий стук собственного сердца в ушах.

- Полдень, Теодор, - голос Стефана прогрохотал над площадью, отразившись от глухих стен амбара. Он бросил хворост на землю, и сухие ветки хрустнули с отчетливым, зловещим звуком, напоминающим перелом костей. - Мы пришли за ответом. Либо ты выносишь работу, которая стоит золота Марты и доверия, которое ты выклянчил, либо я сам зажгу этот костер. Семья Эйров дала этой земле много честных вещей, и мы не позволим тебе дотащить это великое имя до сточной канавы. - что ж, справедливо…

Я медленно обвел толпу взглядом. Я видел их лица - этот винегрет из любопытства, злорадства и скуки. Тео внутри меня хотел сжаться и броситься в ноги Стефану, умоляя о прощении. Но Артур Рейн лишь крепче сжал сверток. Я сделал шаг вперед, к самому краю верхней ступени, чувствуя, как доски стонут под моим весом.

- Чудеса не случаются по расписанию, Стефан, - негромко сказал я, и мой голос, на удивление твердый, глубокий и лишенный прежней дрожи, заставил толпу мгновенно смолкнуть. - Но мастерство - это не чудо. Это дисциплина - жестокая и неумолимая. - Что-что, а пафосные речи произносить я умел. Московский бомонд не терпит заискивающих нытиков, он перемалывает их в порошок, хотя в основном из них и состоит.

Я начал разворачивать тряпицу. Ткань соскальзывала слой за слоем, обнажая плоть изделия. И когда первый прямой луч солнца упал на полированную кожу сапог, по толпе пронесся вздох. Это не был крик - это был коллективный, свистящий выдох людей, которые внезапно увидели перед собой нечто, нарушающее привычный порядок вещей. Нечто из другого, высокого мира.

Сапоги сверкнули благородным, маслянистым блеском. Темно-коричневая основа из старого чепрака отца Эйра была выделана мной так, что казалась вырезанной из куска древнего темного янтаря. Я потратил часы на то, чтобы выровнять тон, втирая секретные составы из отцовских банок до тех пор, пока кожа не стала похожа на зеркало. Но настоящим ударом стали вставки. Те самые лоскуты старой воловьей кожи с фартука, которые я реанимировал, вытянул и напитал синим пигментом. Я расположил их в форме стремительных крыльев, охватывающих щиколотку. Под прямыми лучами они переливались, меняя оттенок от глубокого индиго до неонового лазурного, словно внутри кожи билось запертое живое электричество.

- Марта, подойди, - попросил я, не сводя глаз с толпы.

Женщина нерешительно сделала шаг, запнулась, но Стефан молча поддержал её за локоть. Его глаза были расширены, он не сводил тяжелого взгляда с обуви. Марта подошла к самому крыльцу, её дыхание стало частым, прерывистым, почти испуганным. Я спустился на одну ступеньку ниже и медленно опустился на одно колено. В толпе кто-то громко охнул - здесь не привыкли к таким жестам. Но для меня это был профессиональный ритуал. Я не перед Мартой склонялся - я служил своему Искусству, признавая значимость момента.

Я взял её правую ногу. Ступня была натруженной, с жесткими мозолями от грубой, корявой обуви, но когда я направил её в сапог, кожа отозвалась тихим, породистым вздохом - «пссст». Обувь села идеально, как вторая кожа. Я чувствовал пальцами, как стопа нашла идеальную поддержку в супинаторе, который я выклеивал из трех слоев жесткого чепрака.