Искра прошлого (СИ) - Закалюжная Людмила

— Скажите еще, там будет столько дворянок, вот они и станут украшением торжества.

— Сними с них артефакты — и все волшебство исчезнет, — усмехнулся Григорий Львович. Его глаза хитро блеснули в полумраке.

Он помог мне подняться на подножку, бережно поддерживая под локоть. Я присела на сиденье с бархатной обивкой цвета спелой сливы. Внутри пахло яблоками — скорее всего, это Юрка положил в сетку у потолка несколько спелых плодов, от которых исходил сладкий, чуть терпкий аромат. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, создавали причудливые узоры света и тени.

— Где там Юрка? — проворчал отец, когда его друг сел напротив меня. Лицо папы выражало легкое раздражение, брови слегка нахмурились. — Давай быстрее. Нам опаздывать нельзя!

— Успеем, хозяин! — звонко бросил конюх, запрыгивая на козлы. Его голос прозвучал бодро и уверенно, словно он нисколько не сомневался.

Папа устроился рядом со мной, и Михаил, пожелав доброго пути, хлопнул дверцей. Карета тронулась, подбрасывая нас на булыжниках. Я прижалась к окну, наблюдая, как мелькают фонари с синими стеклами — знак домов, защищенных артефактами. Их свет казался холодным и загадочным в сгущающихся сумерках.

Мужчины начали обсуждать регулятор давления: его действие и что ответит император, когда ему покажут прибор. Их голоса звучали приглушенно, то поднимаясь, то опускаясь в такт движению кареты. А я слушала их и размышляла о том, как же мне спросить у Григория Львовича про кулон.

— Сегодня ко мне в мастерскую приходил князь Максим Воронцов, — неожиданно сказал папа. Его голос вдруг стал серьезным, утратив привычную легкость.

Имя бывшего жениха вызвало внутреннюю дрожь. Пальцы вцепились в колени, сминая ткань платья.

— И что он хотел? — поинтересовался Григорий Львович. В его тоне сквозила легкая заинтересованность, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — До сих пор не могу понять — князь, и подался в следователи.

— Он метит на место главного прокурора страны, — усмехнулся папа. — Князь, а гол как сокол.

Тогда я сочувствовала Максиму. На его плечи легла обязанность содержать мать и несовершеннолетнего брата после гибели старшего и смерти отца.

— Там ведь у Воронцовых какая-то темная история произошла с наследником, — рассказывал Григорий Львович. — Погиб при странных обстоятельствах, а старого князя хватил сердечный удар, когда он узнал о смерти сына. Максиму Сергеевичу пришлось оставить воинскую службу и вернуться в столицу.

Папа не хотел, чтобы я становилась женой Воронцова, как чувствовал… Его взгляд порой становился таким тревожным, будто он видел то, что было скрыто от моих глаз. А я не слушала никого. Особенно злилась, когда говорили, что Максим женится из-за денег. Мне было плевать на сплетни и домыслы. Я так любила… его, а теперь так же сильно ненавижу. Всем сердцем!

Гнев и боль переполняли душу, и я отвернулась к окну, глядя на мелькающие тени домов, уходящих вдаль улицы. В сердце царила пустота, а в глазах стояли слезы, которые я старалась сдержать.

— Так что он хотел? — напомнил свой вопрос Григорий Львович. Его голос звучал мягко, но в нем угадывалось нетерпение, будто он хотел поскорее разгадать эту загадку.

— Сказал, по распоряжению начальства, — вздохнул отец. — Что-то вроде проверки — установили ли мне артефакты.

— Разве этим занимаются следователи? — удивленно воскликнул папин друг. Его брови взлетели вверх, а глаза широко раскрылись, выдавая искреннее недоумение.

— Вот и я удивился, — ответил отец, покачав головой. В его взгляде мелькнула тень растерянности. — Но зато теперь мы знакомы…

«Не просто он так приезжал. А для чего? Обследовал обстановку? Знакомился с отцом?» — кружились мысли в моей голове, словно листья в осеннем вихре.

И тут воспоминание сверкнуло как молния: Воронцов подошел к папе на балу и был представлен мне. Как бы между прочим… Я держала в руках книжку для записей, и пальцы слегка дрожали от волнения. С восторгом, который затмил разум, я внесла имя князя напротив трех танцев. Тогда мне казалось, что это начало чего-то великого, а теперь… я знаю, это был шаг в пропасть.

— Пусть я не особо доверяю слухам, которые ползут по городу, но слишком много говорят о «старых предрассудках», — неожиданно тихо проговорил Григорий Львович. А я встрепенулась. Сейчас эти слова звучали для меня по-другому. —Император поддерживает прогресс, но даже он не может отменить опасения. Каждый день кто-то из древних родов пытается убедить его наложить запрет на создание аналога артефакта.

— Они все еще помнят «Молчаливую Пустошь», — сказал отец, и в его голосе прозвучала несвойственная ему горечь. — И боятся, что любая искра прогресса может привести к новому «Пламени Гордыни».

Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. «Молчаливая Пустошь», «Пламя Гордыни»… Я видела эти названия в учебниках истории, в обрывках разговоров — что-то далекое, почти мифическое, пыльная хроника давно минувших дней.

Глава 5

Дверь захлопнулась глухо и резко, словно отрезав все связи с внешним миром. Последние звуки отъезжающей кареты утонули в гулком эхе прихожей. В доме воцарилась та особая, звенящая тишина, что наступает после бури. Эта буря пронеслась в виде сборов барышни на бал — суматохи, шепота, стука каблуков и шуршания юбок.

Парашка прислонилась лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу окна в прихожей. Ее взгляд неотрывно следил за тем, как тень экипажа медленно таяла в густых, почти чернильных вечерних сумерках. Ворота закрылись, и Михаил повесил на них замок с защитным артефактом внутри. Уехали… Барышня, Арсений Петрович, Григорий Львович и Юрка… Остались они.

«Они» — это она, Михаил да тетка Дарья, повариха. Дом, обычно наполненный шорохом бумаг из кабинета хозяина и звонким, словно колокольчик, голосом Алисы Арсеньевны, будто выдохнул и замер. Лишь ровный, едва уловимый гул артефактной системы напоминал, что жизнь все еще течет в этих стенах.

—Ну что, Парашенька, стоять тут будем до утра? — раздался за ее спиной спокойный, глубокий голос Михаила. Он говорил всегда размеренно, с легкой хрипотцой, будто давно уже надсадил грудь.

Парашка вздрогнула, невольно отпрянув от окна. Ее сердце забилось быстрее, и она спрятала вдруг задрожавшие руки в карман передника. Михаил оперся на косяк двери, убрав руки в карманы брюк. Его лицо, обычно невозмутимое и чуть суровое, сейчас выражало тихую усталость.

— Просто… задумалась, — соврала Параша, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. Ее голос дрогнул, выдавая волнение.

Михаил молча кивнул, внимательно взглянув на служанку. Иногда Парашке казалось, что этот молчаливый великан видит все ее тайны насквозь. И вот… сейчас он тоже знал, какая тайна камнем лежит у неё на сердце и не дает вздохнуть. Свободно. Глубоко. Полной грудью.

— Иди-ка на кухню. Дарья, поди, пирожки с капустой уже вынула, — сказал Михаил. Затем, развернувшись, своей бесшумной походкой направился обратно вглубь дома — проверить закрытые окна и черный вход.

Парашка последовала за Михаилом, вернее, за ароматом, что манил из глубины коридора. На кухне пахло домашним теплом: свежим хлебом, пряным тмином и чем-то безоговорочно родным. Тетка Дарья — дородная женщина с добрыми, умными глазами, в которых светилась искренняя забота, — расставляла на столе глиняные миски. Ее движения были спокойными, уверенными, словно она исполняла некий священный ритуал.

— А, пришла наша голубушка! — повариха улыбнулась Парашке, и морщинки у глаз разбежались лучиками. Она вытерла руки о фартук, как делала всегда, прежде чем подать на стол. — Садись, родимая, поди, набегалась, пока барышню собирала. Отдохни немного.

Парашка машинально уселась на табуретку у печи. Тепло от теплого кирпича согревало спину. Дарья поставила перед ней пышущий паром пирожок и кружку душистого чая из самовара.

— Беспокоишься о барышне? — спросила она, угадав причину тревоги Парашки. — Не ровен час, опять припадок у нее случится, как недавно у мастерской. Мне Юрка рассказывал, как барышня накинулась на хозяина и как закричала не своим голосом: «Жив!» А потом начала смеяться, а слезы из глаз в три ручья.