Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Твоя правда, — согласился атаман и покрутил ус. — Тем более круг собирать надо.

Ещё через четверть часа Чепига, размякший и добрый, спросил будто между делом, есть ли у великого князя Угрюмского какая-нибудь причина идти на Кубань. Вадбольский ответил, что пока такой причины нет, но найдётся непременно. Атаман заметил, что это и к лучшему, потому что Угрюм далеко, а на Кубани своих забот хватает. Князь принял этот вопрос за подступ к новой надбавке.

Ночевать его уложили в лучшем доме на перинах. Над ним висели образа и турецкий ковёр с дырой в углу, явно снятый не с прилавка. Заснуть он не смог. За стеной до рассвета пели, слаженно и безо всякого пьяного крика; в песне речь шла про поход и про то, что домой вернутся не все.

Уехал он утром, не получив ни отказа, ни согласия.

В дороге, глядя на плоскую выгоревшую степь, астраханский князь подводил итог. Денег у него теперь было больше, чем когда-либо прежде, а войска он так и не собрал. Никто в Содружестве не выступит на его стороне за деньги, и, стало быть, людей придётся искать за пределами Содружества.

О находке на подушке он не заикнулся ни разу за всю поездку. Заявить о ней вслух означало объяснить, за что великий князь Угрюмский велел отрубить голову суверенному казанскому государю, а доказательств у него не было никаких: свидетелей не осталось, бумаг не составлялось. Коалиции он рассказал об этом сразу, в ту же неделю, и теперь десяток человек знал наверняка, что Платонов казнил Мамлеева. Знание это было им бесполезно, потому что слово напуганного астраханского князя против слова Великого князя не весит ровным счётом ничего.

Из Самары я улетел вертолётом и к вечеру присоединился к своим под Царицыном, а наутро полки снялись и пошли вниз.

Река к концу лета обмелела, и караван тянулся медленно, держась фарватера. Торопить его смысла не было: до дельты оставалось не так уж далеко, и раньше срока нас там всё равно не ждали. Я уже второй день смотрел с палубы на берега и не мог отделаться от простой мысли. Весной едва ли не за каждым мысом на этой реке начиналась чужая земля.

Теперь чужой воды между Угрюмом и астраханской границей не осталось.

Понять это лучше всего можно было по мелочам. Караван шёл без досмотров. Ни на одной пристани у нас не спросили бумаг, ни разу не пришлось объясняться с чужим постом, ни один приказчик не поднялся на борт считать бочки. Год назад такая дорога обошлась бы в два месяца переписки и бесконечные пошлины, если не открытые военные конфликты. Никому не нужны головорезы у своей границы. Сегодня она стоила лишь топлива и времени.

Расходы я подсчитывал там же, разложив бумаги на снарядном ящике и придавив их биноклем, чтобы ветер не разметал листы.

Кампания обошлась казне в четыре с половиной месячных сбора, и большая часть ушла не на порох. Керосин для перелётов, наём судов в Ярославле и Костроме, содержание полков в чужих водах, задатки самарским рабочим, пенсии семьям погибших в Котове. При этом она вышла дешевле любой северной ровно потому, что войной не была: за всё лето я дал одно сражение, и то не своё.

Осталось два слабых звена.

В союзе Киндякова удерживает только ошейник. Он получил Казань моими руками и увидел под её стенами, чего стоит со мной спорить, но остался тем же человеком, который берёт чужое всякий раз, когда знает, что ему за это ничего не будет. Верен он ровно настолько, насколько ему выгодно или насколько он боится, и обе стороны понимают это трезво.

Гагарин хуже, потому что честнее. В союз он вошёл не по любви, а потому, что выбора ему не оставили, и сам это прекрасно понимает. За четыре дня он получил город, два месторождения и конец семилетней тяжбы, а свободой манёвра расплатился за них неделей раньше. Он меня уважает и не любит. Пока счёт у него сходится в мою пользу, он будет стоять рядом; если пересчитает иначе, отойдёт, не нарушив при этом ни единой буквы договора, и придраться мне будет не к чему.

На леер сел Скальд, мокрый по грудь и от этого злой.

«Ну и что мы разглядываем? — сварливо осведомился ворон, встряхиваясь и обдавая меня брызгами. — Второй день на воду смотришь. Она не изменится, я проверял».

Она уже изменилась.

«Ах, извини, не заметил. Я был занят. Пока некоторые тут любуются пейзажем, я мотаюсь от головы этого вашего каравана до хвоста и обратно, а это совсем не прогулка над клумбой с фиалками».

Ворон переступил по лееру боком, подбираясь ближе.

«И что теперь?»

Теперь ты получишь орешки.

Скальд удовлетворённо каркнул и всё-таки не удержался.

«А потом?»

Впереди река уходила на юг, и её берега постепенно сливались с низкой выжженной степью.

А потом мы возьмём Астрахань. Дорога открыта.

Глава 4

Экспедиция, возглавляемая Вельским, пришла под Чубовку искать нефть на земле, которую здесь сто лет считали испорченной.

Валентин был геомантом в четвёртом поколении и всю жизнь искал минералы. Отец его искал руду, и дед, и прадед тоже, и все они искали его для рода Яковлевых. Кончилось это скверно: за найденную богатую жилу Сумеречной стали Вельский попросил положенную ему долю, а получил обвинение в воровстве, побои и увольнение без рекомендаций. С волчьим билетом его после этого никуда не брали, пока дорога не свела его с Прохором. Дальше пошло иначе. Сначала зарекомендовал себе в шахте Сумеречной стали возле Угрюма, затем ему досталась должность начальника каменоломни, которую он потом передал собственному заместителю.

С зимы Вельский руководил всеми экспедициями, искавшими нефть на землях Великого князя, а ранг Магистра первой ступени обретённый за прошедшие 2 года на новой службе служил отличным напоминанием, что старание и упорство всегда приносят результат. Прохор однажды сказал ему прямо и без экивоков, что рассматривает его на должность будущего главы отрасли всей нефтедобыча княжества. Конечно, когда она появится, и Валентин ждал этого момента, затаив дыхание.

Сюда его послал лично Великий князь.

Впрочем, назначением Вельский был обязан не своим заслугам. Настоящих геомантов-нефтяников во всём Содружестве считаные десятки, и каждый из них, нанятый государем, с зимы исследовал свой участок земель в поисках залежей нефти. Снимать их ради самарской затеи с другого участка Великий князь не захотел. Свободен оказался один Вельский, и свободен он был именно потому, что нефтяником не являлся.

К обрыву по краю излучины он пошёл в первый же день, не дожидаясь, пока разобьют лагерь. Именно здесь по словам управляющего видели смолу.

Она действительно выступала из глинистого среза ленивыми чёрными нитями и стекала в бочку, подставленную мужиками ещё в прошлом веке. Вельский обошёл весь откос, потрогал спёкшуюся корку, посидел на корточках и хмуро процедил Мартыну, участнику партии, то, ради чего сюда, по-хорошему, и стоило приехать:

— Под нами пусто.

Собеседник поглядел на бочку, потом на геоманта и брови его взлетели к кромке волоса.

— Постойте, но как же… А это тогда что⁈ — он даже замахал руками, словно Валентин мог не увидеть густую тёмную жижу.

Вельский объяснил.

Смола могла выйти на поверхность только через трещину в плотном слое камня, который запирал нефть под землёй. Трещина появилась давно, и всё это время нефть понемногу уходила через неё. Поэтому искать залежь прямо под выходом бессмысленно: там остались только следы. Но раз смола продолжает сочиться, где-то должен быть её источник. Значит, основная залежь сохранилась, просто лежит глубже и в стороне, а нефть добирается до поверхности по трещине. Лужа на полу не всегда оказывается прямо под тем местом, где протекает труба.

— Выходит, мы не то ищем, — отозвался Мартын, почёсывая в затылке.

— Выходит, мы не там стоим, — припечатал Валентин.

Задача изменилась прямо там, у откоса. Партия пришла подтверждать находку, а теперь ей предстояла работа вдесятеро тяжелее: расходиться от деревни кругами, двигаться от выхода против течения и постепенно заглублять луч.