Он поднял скованные руки и опустил их.
— Вы сильны, а против такой бесчеловечной хитрости одной силы мало.
Я оскалился.
— Вы так думаете только потому, что не слышали моего кредо.
Он не понял. Объяснять я не стал.
Вместо этого я наклонился, взялся за наручники и разомкнул их. Реми вздрогнул: магия вернулась разом.
— Вы свободны, барон.
— Как свободен⁈
Он смотрел на свои руки, потом на меня, и в глазах у него читалось только недоверие. Вслух я ничего объяснять не стал: решение уже принял.
Против этого человека уже работают два рычага воздействия. Третий ничего не изменит: давить на него сильнее уже некуда. При этом ещё никто не приходил к нему без просьбы. Значит, ничего не просить — единственный способ однажды что-то от него получить.
Он встал, всё ещё не веря, что его действительно отпускают, и пошёл к двери. Гвардейцы посмотрели на меня и расступились.
— Барон, — сказал я ему в спину. — Предложение остаётся в силе. В Угрюме вы и ваши близкие всегда найдёте себе дом.
Он не обернулся. Вышел, понурив голову, и шаги его затихли в коридоре.
* * *
Своих соратников я нашёл за ужином в одном из небольших залов дворца.
Комната была из тех, где покойный князь принимал важных гостей: лепнина, люстра на сотню свечей и относительно короткий стол, на одном конце которого собрались четверо: Василиса, Сигурд, Буйносов-Ростовский и Аронов. Ужин им собрали из княжеских кладовых, и, судя по роскошному ассортименту, кладовые явно не пустовали.
Афанасий Петрович рассказывал какую-то армейскую байку. Аронов тихо смеялся и подливал себе вина. Сигурд задумчиво вертел в пальцах столовый ножик. Василиса настаивала, что один против двоих уже нельзя называть поединком. Генерал отвечал, что раз третий участник сам не возражал, жаловаться на нарушение правил поздновато.
Я сел, и мне подвинули еду. Василиса тут же спросила, справлюсь ли я с вилкой левой рукой, и предложила резать мне мясо сама. Аронов поперхнулся, услышав её тон. Ответил я, что вилку возьму правой, а левой в ближайшую неделю буду держать разве что собственное достоинство. Голицына, вспыхнув, в сердцах бросила, что я ужасный солдафон.
После я рассказал про переговоры с ханом. Генерал спросил, чем кормят в его ставке, Аронова интересовало, чем там поят, и разговор пошёл дальше без торжественных речей и подведения итогов. Война кончилась, город взят, все за столом остались живы, и в первый спокойный вечер после долгого напряжения никому не хотелось говорить о серьёзном.
И тут у Сигурда зазвонил магофон.
Он глянул на экран, поднялся, отошёл к окну и ответил, а потом только слушал. Мы видели его спину, а когда он обернулся, лицо уже побелело.
— Да, отец. Понял. Да…
Больше мы не разобрали ни одного его слова. Он опустил трубку и постоял с ней в руке.
Василиса встала первой, подошла и тронула его за предплечье.
— Что случилось?
Сигурд ответил не сразу, и каждое слово давалось ему с трудом.
— Отец видел новости. Там сегодня показали в новостях, как его сын дрался с армией астраханского князя, точно заурядный наёмник, — северный акцент, который у него обычно почти не слышался, сейчас лез в каждое слово.
Мысленно я отметил, что дрался он не с княжеской армией, а с наёмниками. В новостях это подали иначе, и явно намеренно.
— Эрикссонов втянули в политический скандал, — продолжил Сигурд. — Выходит, что Шведский Лесной Домен помог тебе захватить чужое княжество и что мы выступили его союзниками в этой войне, — он посмотрел на меня. — Отец приказал возвращаться немедленно.
