Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Перечитав страницу, немец убедился, что ни одного оценочного слова на ней нет.

Одну строку он оставил намеренно, и она ломала весь ровный тон. Противников Платонов не убил. Он заставил их признать поражение. Чтобы заставить двоих магов такого калибра сдаться, силы требуется больше, чем для убийства, и всякий, кто читает такие бумаги, понимает это сам. Барон комментировать не стал.

Следом он добавил вторую строку, тоже без оценки. Обоих победитель зачем-то пощадил. Значит, он достаточно расчётлив, чтобы и в большой войне продолжать вести свою игру.

На этом итог кампании подвёл тот, кого для этого и нанимали.

В какой-то момент Освальд отложил ручку. Факты он изложил; своё мнение о человеке напротив оставил при себе.

Русский князь поразил его трижды, и всякий раз иначе. Как правитель он развалил коалицию из пяти участников, не пойдя ни на один штурм. Как военачальник он сам привёл армию туда, где всё и решилось, и сделал это так, что наёмник, двадцать лет угадывавший чужие замыслы, не почувствовал никакого подвоха. А силу боевого мага фон Редерн испытал на себе, и исход уже занёс в донесение.

Не бой, а одна фраза засела в памяти крепче всего. Князь бросил её вскользь ещё до боя, словно даже не обращаясь к барону: «Вы только представьте себе мир, где все правители сами идут в бой. Хотел бы я на это посмотреть…»

Барон мысленно увидел не мир, а одного человека.

Альбрехта Габсбурга прозвали Длинноруким за привычку лезть в чужие дела. Воевал он охотно, но всегда чужими руками: нанимал такие компании, как «Псы», посылал своих магов-дворян и оплачивал чужие войны из берлинской казны. Сам на поле он не бывал ни разу. Великим полководцем он себя всё равно мнил, и в Шарлоттенбурге ему не перечили. Представить, как герцог выходит один против Архимагистра ради того, чтобы сберечь солдат, фон Редерн не мог. Даже Альбрехта во главе собственного войска, по примеру Платонова, вообразить не получалось.

Ни на бумаге, ни вслух Освальд этого никогда не скажет.

Вывод он дописал последним, впервые за всю бумагу отступив от сухих фактов: написал уже не о силе, а о том, как герцоги привыкли воевать.

Саму коалицию Платонов не разбивал. Он лишил её денег, и наёмники, не служащие без платы, ушли сами. Он сделал так, что к концу войны степи стало выгодно иметь с ним дело: Кирхнер, сводя роты к пристани, видел князя, уезжавшего с малой охраной в сторону ханской ставки, а зачем туда ездят после такого утра, гидромант догадывался. Значит, всякий, кого нанимают против этого человека, рискует в итоге стать его же партнёром, если не союзником. Значит, чужими руками его не достать. Воевать же с ним придётся открыто, выводя в поле собственные войска, а в Берлине и Париже этого не делают и делать не любят.

Именно из-за этой строчки донесение в Шарлоттенбурге прочтут с неудовольствием. Барон её не смягчил.

Он подписал, запечатал и вышел из каюты.

Корабль жил своей ночной жизнью: у камбуза тянулась очередь, медики проверяли раненых, в кормовой части кто-то из последнего набора негромко пел не по-немецки. На фон Редерна оглядывались и отводили глаза. Проигравшего командира в компании не осуждали: за этот день в ротах не погиб ни один человек, а сдача оказалась лучшим из исходов, на которые Псы ещё два дня назад могли рассчитывать, и это понимали все, от Кирхнера до последнего рядового.

Железные Псы чётко исполнили договор: дрались до конца, не щадя себя, и ушли по слову, данному при свидетелях. Компания сохранила боеспособность и большую часть состава. Шестерых магов он оставил в этой земле, и за них ему предстояло отвечать перед семьями, а не перед герцогом. Из Баку Псы уйдут через портал, и через месяц возьмут следующий заказ, потому что заказчики платят за Магистров, а они у него остались.

Он вышел на кормовую палубу и постоял на ветру, глядя на север. Над дельтой ещё держалось зарево от горящей травы. Потом барон спустился в каюту и лёг спать.

Армия вошла в Астрахань днём, и встречи со мной с первого же часа добивалось семейство покойного Вадбольского. Вместо этого я решал массу накопившихся вопросов, а затем пошёл к пленному французу.

Дворецкого покойного князя, ждавшего меня на парадной лестнице с вежливой, но настойчивой просьбой княгини, я отправил передать, что приму её завтра. От лестницы я пошёл вниз, к персональной темнице покойного князя, и дворецкий смотрел мне вслед с лицом человека, который десятилетиями знал, кого в этом доме надобно принимать первым, и теперь не понимал ничего.

Француза, скованного аркалиевыми наручниками, держали в комнате без окон, под охраной двух гвардейцев. Старший из охранников доложил, что пленный с момента ареста не попросил ничего кроме воды, от еды отказался и с тех пор молчит. Барон Реми де Монтескьё сидел на лавке, сгорбившись, и щурился на лампу, хотя света она давала мало. Соль с лица ему смыли, ссадину на щеке обработали. Штатский костюм, в котором он стоял утром среди зрителей, порвался на колене и до пояса пропитался грязью; мои сапоги покрывало то же месиво.

Что это не промах, я понял ещё на солончаке, а по дороге сюда додумал остальное. Магистр-Эфиромант такого уровня на такой дистанции не мажет. Заклинание он направил выше моей головы намеренно.

Я сел напротив, кивнув ему.

— Ваше Благородие.

— Ваше Высочество.

— Кто вас послал?

Смотрел он на мои руки, а не в лицо, и я понял, что разговаривать он не настроен. Назвать того, кто его послал, он не мог: имя застряло у него в горле, и он сглотнул.

Поэтому я назвал сам.

— Послать вас сюда мог только Меровинг. Больше некому. Арбитры подчиняются Совету, но Совет применение Арбитров не санкционировал. Значит, вы прибыли по воле государя, чьего приказа вы почему-то не можете ослушаться.

Реми поднял глаза. Плечи у него опустились, и это стало первым за весь разговор движением, которое он не контролировал. Он ничего не сказал, но ответ я уже получил.

— Дальше говорю я, а вы слушайте, — продолжил я. — Я видел вас в Детройте. Видел, как вы работали по Хладу до полного истощения, а после полезли вместе с нами добивать Хлада. Медаль Двух Огней вам дали не за красивые глаза. Поэтому сегодняшний вы с тем человеком у меня не сходится. Денег и титулов мало, чтобы дворянин, которого я видел в Детройте, начал стрелять исподтишка в бывшего соратника.

Он молчал.

— Значит, Меровинг чем-то вас держит. Клятва? Вас связали магией? Нет. Тогда что? Земли во Франции? Наследство? Долг? Право вернуться домой?

— Вы допрашиваете, князь, или исповедуете? — спросил он, и на секунду в голосе прорезался прежний сарказм. Потом он пропал.

— Ни то ни другое. Я рассуждаю вслух. Похоже, что-то такое есть, только этого мало: из-за подобного человек вашего ремесла просто уехал бы за океан и ничем не рисковал. Остаётся одно. Дело в близких.

По лицу я понял, что угадал. Он один раз кивнул через силу и отвернулся к стене.

— Кто?

— Брат, — выговорил он. — У меня младший брат. Его обвинили в заговоре, которого он не затевал, и готовое дело лежит в канцелярии у Хильдеберта. И да, был ещё старый долг…

— Я могу помочь. Я обращаюсь к вам не как князь к барону, а как товарищ к товарищу. Мы с вами сражались на одной стороне. Это чего-то стоит.

Реми покачал головой с такой тоской, что мне на секунду стало не по себе.

— Вы, князь, просто не понимаете, что за человек герцог Меровинг. Это дьявол во плоти.

— Объясните.

— Вашу силу я сегодня утром снова лицезрел своими глазами, — он говорил медленно, подбирая слова. — Меж тем год за годом я наблюдал, как Хильдеберт стравливал сильные рода, угрожавшие его влиянию, и те сами резали друг друга, а он потом мирил уцелевших. Он устранял людей так, что потом убедительно горевал на их похоронах, и никто не сумел бы сказать, что он лжёт. На самых принципиальных он находил компромат, и те шли к нему служить, потому что другого выхода у них не оставалось. Я это знаю, потому что сам стал одним из них.