Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Зато степняка моя видимая слабость его не соблазнила: матёрый боец слишком удачному моменту не доверяет и сначала его проверяет. Кинулся он ко мне по другой причине, крайне простой: справа стояла стена, слева ещё одна, за спиной находился заслон, поднятый на обратном пути и с виду бесполезный, а открытым оставался один коридор, проходивший через точку, где стоял гидромант.

Выбирать Абулхаир к этой минуте перестал. Ушедший глубоко в своих духов, он рвался ко мне на предельной скорости и на чистом инстинкте, и каждый потерянный слой загонял его всё глубже и глубже в звериное неистовство.

Оба довели свои удары до конца.

Я сошёл с их траектории Молниевым скачком, и меня в той точке не стало. Удар барона пришёлся по лидеру Младшего жуза и снял с него последний полупрозрачный слой. Хан ударил топотом, и волна за мгновение достигла барона.

Губило их то же самое, что погубило всю вражескую коалицию в этой войне: отсутствие единого командования. Каждый дрался за себя, как умел, не имея совместных наработок и слаженности.

Оказавшись в новой точке, я вогнал Фимбулвинтер в грунт и выбросил энергию из резерва через меч, заставив клинок принять её разом и усилить воздействие.

Замёрзло всё сразу.

Остатки последней атаки немца схватило ещё в движении, а следом мороз одним рывком прошёл по мелководью излучины от берега до берега. Вода твердела быстрее, чем успевала осесть после удара, и через несколько мгновений там, где только что ходили волны, лежало сплошное ледяное поле.

Воды у Волги хватало с первой минуты боя, и заморозить её я мог когда угодно. Мне нужен был не источник, а момент, когда оба окажутся именно здесь, в конце проложенного мной коридора, и в нужный момент времени.

К этой секунде сошлись четыре условия, и ни одно из них не сложилось само. Обе цели стояли в воде и рядом друг с другом. После десятков разменов резерв гидроманта просел, поэтому лёд он трансформировал в воду уже через силу, и обходилось ему это дороже, чем обошлось бы криоманту. У степняка не осталось ни одного каркаса, последний слой с него снял союзник, и накинуть новый он не успевал. И я стоял в трёх шагах, с клинком в руке, направляя свою волю вовне к заготовкам.

Немца сковало целиком, вместе с диском под ногами. Абулхаира схватило в движении, и лёд сомкнулся вокруг него всей толщей.

Победой это не являлось. Немец умел размораживать лёд вокруг себя и принялся за дело немедленно. Заморозка ничего не решала, только покупала мне драгоценные секунды.

Их хватило.

Железная воля мира окутала металл в радиусе нескольких километров. Теперь он раскалялся, не терял формы и при столкновении становился твёрже материала, в который входил. Дальше я управлял металлом напрямую.

Железо поднялось всё разом. От солончака между лагерями до самой излучины ожила вся блестящая дорога, которую мы за этот бой протоптали туда и обратно. Клинки рвались из соли и глины, вылетали из-под обсидиановой крошки, поднимались со дна затопленных воронок и выныривали из воды, натасканной сюда немцем. Через несколько ударов сердца над степью висели уже тысячи.

Я стянул их к одной точке.

Раскалённый металл сорвался со всей полосы одновременно. Тысячи клинков понеслись над землёй так низко, что под ними разлеталась соль, а воздух над ними задрожал сплошной горячей рябью. Они шли с разных сторон и на разных высотах, сходясь к двум фигурам в центре ледяного поля, и через секунду различать отдельные лезвия стало невозможно: вокруг хана и немца сжимался целый поток красного железа.

Первые клинки ударили в лёд и прошили его насквозь. Следом пришли сотни других, ещё через мгновение счёт потерял всякий смысл. Лёд лопался сразу в десятках мест, трещины бежали навстречу друг другу, пересекались и дробили всю толщу на отдельные глыбы. Последняя цельная перемычка не выдержала, и ледяная масса вокруг обоих осела разом, рухнув крупными пластами обратно в воду.

Клинки замерли в миллиметре от кожи, и остывающий алый металл зашипел, касаясь мокрой ткани одежды.

Десять минут двое Архимагистров дрались посреди чужого арсенала. Ни один его не заметил, увлечённый боем.

Оружие, созданное моим Талантом, существует само по себе и больше не тянет из меня ни капли. Всё планомерно созданное за этот бой оружие никуда не делось: оно лежало там, куда упало, от площадки до реки. Они видели под ногами мусор, потому что смотрели на человека перед собой, а не на то, что уже отработало. Абулхаир поскользнулся на этом мусоре. Вода наёмника волокла железо дальше, поэтому вся дорога и блестела.

В первом нашем бою, когда я разорвал под ним землю, барон на лету обратился в воду и просочился сквозь грунт, не получив ни царапины. Сейчас он этого не успевал, и мы оба понимали почему: слишком быстро, слишком много и слишком близко. Раскалённое железо замерло вплотную к коже, не оставляя ему времени сменить состояние тела.

В ту секунду мне ничего не стоило убить обоих, но я остановил клинки.

Фон Редерн растопил остатки льда за считаные секунды, как и собирался, вода потекла ему под ноги, и он оказался в клетке из раскалённого железа. Своё положение он оценил трезво.

— Сдаюсь, Ваше Высочество, — сглотнув, произнёс он и не сделал при этом ни одного неосторожного движения.

Голос у него был ровный, без стыда и без надрыва. Утром при всех он обещал вовремя признать поражение; сейчас просто исполнял обещанное, а унижения для наёмника в этом нет никакого.

Оба поняли одно и то же: мой удар не пропал впустую, его просто не довели до конца.

Барону я ничего не задолжал, и отвечать ему было не за что: он воевал за деньги и проиграл по правилам, которые сам же и принял. Абулхаир своих мёртвых не поднял, хотя мог и хотя это дало бы ему настоящий шанс. Я отплатил ему тем же.

Оставался он один.

Клинки стояли вокруг него сплошной решёткой, оставляя между лезвиями ровно столько места, чтобы дышать. Топор он так и держал в правой руке. Утром предводитель Младшего жуза объявил, что пощады не попросит ни при каком исходе. Наёмник же своим выходом из боя решил вопрос за двоих. Теперь хан мог не признавать поражения сколько угодно, только исхода это уже не меняло.

Мешало Абулхаиру не упрямство, а то, как этот бой запомнят дома. Степняков я знал ещё по прошлой жизни и навоевался с ними достаточно: жизнью они рисковали легко, зато к тому, что останется от их имени после смерти, относились всерьёз. Хан мог погибнуть здесь и не дрогнуть, а вот вернуться правителем, который склонил голову при свидетелях, было для него куда тяжелее.

Я дал ему последний шанс, решив, что следующей поблажки не будет. Если противник не способен принять поражение и дарованное ему милосердие, он никогда не станет союзником, а потому оставлять в живых его опасно.

— Ты начал этот бой ради денег для вдов и сирот, хан. Мёртвым ты им не привезёшь ничего. Опустишь оружие, и я сделаю так, что через пять лет вся степь забудет про голод и перестанет терять тысячи жизней на каждой Волне.

Я намеренно назвал Гон именно так, демонстрируя, что знаю их культуру.

Он молчал.

Пауза затянулась. Абулхаир не подбирал слова. Он решал, с какой из двух потерь сможет смириться. Выбирать ему приходилось между двумя.

На одной чаше лежала смерть, которой он ничего не покупал. Его сородичи оставались без денег, жуз без хана, семья без отца, мужа и брата, а степная граница без единственного человека, способного встать костью в горле возле их Твердыни на пути Бездушных.

На другой лежало унижение: склонить голову перед тем, кто только что держал его жизнь в руке и выпустил, а потом годами слушать, что об этом говорят в каждом стойбище от Урала до Балхаша. Песни живут дольше правителей, и он это знал лучше меня.

Мой противник искал, на какой чаше лежит честь, и не находил её ни на одной.

Я видел, как под скулой у него дважды дёрнулась мышца. Остатки энергии покидали его отпущенные за ненадобностью, и с каждым мгновением он делался меньше и старше. Побелевшие на топорище пальцы разжались, потом сжались опять, и я успел подумать, что сейчас он рванёт железо на себя и выберет смерть, потому что умереть в бою ему проще, чем самому назвать себя побеждённым.