Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Следующему, кто полезет в этот бой, — выругавшись на своём наречии, рявкнул хан так, что его услышали все, — я голыми руками оторву голову!

Топор он опустил, и бой встал на паузу.

— Твой человек, князь?

Вопрос законный. Погасили магию фон Редерна, а не мою, и со стороны вывод напрашивался один.

Я усмехнулся.

— Вообще-то из вашей команды, — и кивнул в сторону француза.

Его уже спеленали. Расставленные по краю площадки с самого утра, гвардейцы стояли там не для украшения: барона взяли быстро, без суеты и без единого удара, и никто из зрителей не сделал ни шагу ему на помощь. По рядам собравшихся пошёл гул, и разногласий в нём не слышалось. Вмешательства в чужой поединок здесь не одобрял никто, ни степь, ни Псы, ни мои бойцы.

— Продолжим, — крутанув клинком, бросил я и активировал Каменную поступь.

Утопив ступни в почве на пару сантиметров, я припустился прочь на большой скорости, и площадка осталась за спиной. Вывод напрашивался сам: из толпы в поединок вмешались один раз, значит, могут и второй. Значит, стоит сменить арену. Вместе с площадкой исчезало и то, что сдерживало меня всю первую половину: рядом больше не стояли люди, и, перестав считаться с ними, я мог наконец перестать сдерживаться.

Двое сорвались следом и с первых же шагов не дали мне оторваться. Отпустить меня означало проиграть, позволив мне подготовить для них какую-то ловушку. Другого пути к победе у них уже не осталось: только положить меня здесь.

Понимая, что с гидромантом проще биться вдали от воды, я пытался углубиться в степь, но противники отсекали мне эту возможность. Ускоренный духами Абулхаир поднимал за собой пыль сплошной полосой, постоянно атакуя меня и вынуждая отклоняться к реке. Скользящий на водяном диске Освальд действовал иначе. Всякий раз, как я забирал влево, в степь, соль под ногами темнела и расползалась: немец поднимал воду к поверхности, а геомант на размокшем грунте держится хуже, чем на сухом. Уплотнить его — секунда работы, и этой секунды мне не давали: хан висел на хвосте и бил без пауз. Сухая дорога оставалась одна, и вела она к реке.

К Волге мы вышли меньше чем за минуту, а дальше бой ускорился настолько, что отдельные движения глаз обычного человека уже не различал.

Первым не выдержал берег.

Горный гнев заставил землю выбросить целое поле каменных копий на три сотни шагов по всей длине отмели, вспоров дёрн и отбросив в воду верхний срез берега целиком. Фон Редерн пустил в дело то, что лежало рядом. Волга встала стеной во всю ширину берега, и страшил в ней уже не сам поток, а его вес. Я увёл эту массу грядой в форме жёлоба в сторону и вниз, в старицу [9], где удар разнёс дамбу, простоявшую сто лет.

Дальше прежний берег исчез. Волгу рвануло вбок, и ревущий поток принялся резать новое русло через пойму, заливая ивняк и выворачивая его с корнями. Я натравил на оппонентов Земные пасти сотнями, и там, где барон только что стоял, из стремительно размокающей почвы вырвались каменные челюсти; он ушёл с линии, а они сомкнулись впустую и остались торчать из грязи. Из воды в ответ ударили водяные валы, смыкающиеся с силой пресса, и возникло их разом столько же, сколько я создал челюстей.

Освальд переключился на реку, а меня оставил тварям, поднятым из воды. С полдюжины конструктов без глаз и без формы рванули за мной по берегу, пока он пытался удержать Волгу. Рубить их не имело смысла: воды в них было ровно столько, сколько он влил, и любая рассечённая тварь стекалась обратно и снова вставала на ноги.

Эйдоломант обходился без слов и без внешних воплощений: единственным проявлением магии оставалось его собственное тело. По крайней мере, так было пока, сблизившись, он в какой-то момент не топнул.

Подошва его ещё не успела подняться, а земля ответила на сотни метров кругом. Перед ханом разом вздулся целый пласт степи и пошёл на меня сплошным валом, ломая собственную поверхность по мере движения. Я ударил навстречу разломом. Трещина распорола поле поперёк, грунт под передним краем волны провалился вниз, и идущую на меня массу разнесло надвое, будто удар раскололи прямо на ходу.

Мне всё равно досталось в полную силу. Немца, стоявшего на воде, не задело вовсе. Хан бил через землю и в ту секунду о союзнике просто не подумал. Заодно разлом забрал водяных тварей, преследовавших меня по берегу: они одна за другой сорвались с края, рухнули вниз и разлетелись о камень, расплескавшись по дну.

Пойдя на сближение после очередного размена, повелитель Младшего жуза поскользнулся. Под подошвой у него оказался битый камень и железо, которых минуту назад на этом месте не лежало. Он выровнялся, почти не потеряв темпа, и всё равно довёл удар. Ни он, ни я на это не отвлеклись.

Следом Абулхаир набрал воздуха в грудь. Звериные каркасы предков на нём одновременно раскрыли пасти, и лишь тогда я понял, что он готовит, на долю секунды позже, чем следовало.

Хан выдохнул.

Его голос подхватили все предки разом, и человеческий рёв умножился десятками звериных глоток.

Звук накрыл всё поле одновременно. Он оказался настолько силён, что перестал восприниматься как рёв и превратился в сплошное давление. Трава легла плашмя на сотню шагов кругом, воду вырвало из промоин мелкой взвесью, а поднятая мной минуту назад каменная гряда треснула от основания до вершины.

Воздух сдавил меня со всех сторон, а земля в тот же миг ударила снизу. Удар прошёл через ступни и колени, встряхнул всё тело и сорвал Каменную поступь. Ноги вырвало из грунта, меня качнуло вперёд, в глазах потемнело, и на несколько мгновений я потерял ориентацию. Показалось, что весь участок степи подо мной на миг превратился в один огромный барабан.

Рёв не стихал. Абулхаир стоял в самом его центре, а вместе с ним голосами зверей ревели поколения мёртвых, словно весь его род на один выдох заговорил через одного человека.

Ещё немного, и я отключился бы прямо здесь, посреди поля, с двумя Архимагистрами напротив и без единого шанса подняться.

Выручило меня то, чем я когда-то закрывался от Елецкого. Натянув свинцовый слой поверх Живой брони, я ушёл под него целиком, от макушки до подошв, не оставив ни одной щели, включая глаза. Металл этот мягок и тяжёл, звук в нём вязнет и дальше не идёт, а любая прореха пускает давление внутрь, поэтому закрываться надо целиком или не закрываться вовсе.

Даже это простейшее ментальное усилие далось мне с трудом под звуковой атакой степняка.

Видеть я перестал, но не потерял на этом ничего. Упираясь ступнями в грунт, через него же я читал движения обоих: тяжёлый шаг степняка, рывком сокращающего дистанцию, и дрожь воды с той стороны, где стоял немец.

Дождавшись, пока давление ослабнет, я убрал свинец с лица.

Как оказалось, барону закрыться было нечем.

Державшийся на воде в полутораста метрах, он уже почти собрал перед собой заклинание. Шедшая к нему со всей излучины вода сворачивалась в тугой узел и темнела от плотности, и я видел, какое количество энергии он вливал в это колдовство. Рёв дошёл и туда.

Гладь под ним встала дыбом и перестала его держать. Узел распустился в воздухе, вода осыпалась вниз простым дождём, и всё, что он в неё вложил, ушло вместе с ней. Собранную массу потянуло к берегу, и барона она уволокла с собой, протащив по отмели до самого края поймы.

Поднимался он долго: сперва на одно колено, потом во весь рост, и тут его повело в сторону так, что пришлось выставить руку в жижу. Я разглядел всё: облепленные песком волосы, залитый глиной мундир и то, как он мотает головой, пытаясь вытряхнуть из неё звон. Вот поэтому плетение у него и рассыпалось. Человеку, которого одним ударом лишило и слуха, и равновесия, никакого заклинания до конца не довести.

— Хан! — отрывисто гаркнул фон Редерн, зажимая окровавленные уши. — Предупреждайте!

Тот пропустил это мимо ушей и извиняться не стал. Целил он не в наёмника.