Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Стянув грунт под собой в плиту, я почувствовал под ногами твёрдую опору.

Хан уже бил в эту секунду.

Он видел то же, что и я: как меня повело и как на мгновение моё внимание переключилось с него на то, что подо мной. Ни финтить, ни примеряться он не стал. Сблизившись вплотную, туда, где топором не размахнуться, но можно бить левой рукой, он ударил снизу вверх со всей силой призванных предков.

Я подставил под удар предплечье, прикрытое «Живой бронёй», но это не помогло.

Одним ударом меня отбросило на двадцать с лишним метров к краю площадки.

Небо с солью поменялись местами дважды. Ударившись спиной о соляную корку, я проехал по ней боком, вспарывая её, и встал на колено у самого края площадки. Во рту стояла горечь, левая рука не поднималась вовсе, в ушах держался ровный звон.

За краем виднелись люди. Я подумал об этом прежде, чем плечо отозвалось новой болью, и сразу прикинул: сколько до вала, сколько до ближайшего строя, кто из зрителей успеет лечь.

Поднимая воду, чтобы лишить меня опоры, фон Редерн не думал, что откроет хану дорогу для сближения. Абулхаир бил по открывшемуся противнику и не знал, что после удара сам окажется в стороне от линии огня барона.

Гидромант увидел открывшуюся цель раньше, чем я поднялся.

Вода, поднятая бароном из-под солончака, разом хлынула со всего поля в одну точку. Лужи опустели на глазах, по корке пронеслись широкие потоки, и в сорока метрах от меня с рёвом ударил в небо водяной столб толщиной с крепостную башню. Я едва успел вскинуть голову, а он уже вымахал намного выше любой крепостной башни. С вершины срывало пену, над площадкой летели тучи брызг. Вращалась вода так быстро, что тело столба казалось литым и стоящим на месте, а гудело оно на всю степь, и в гуле этом пропали и крики за моей спиной, и ржание лошадей ханских нукеров.

Целил Освальд в меня.

Я был уверен, что он никогда не станет намеренно бить по зрителям.

За моей спиной люди всех трёх сторон, стоявшие вперемешку, уже разбегались.

Сразу мне пришли в голову три решения, и все три оказались плохими.

Уйти с линии удара значило пропустить столб к людям за моей спиной; если с трёхсот метров такой удар пробил летающую гору, то с сорока он разнесёт там всё, не оставив живых.

Выдержать и отразить прямое попадание было бы слишком затратно по энергии.

Заморозить я не успевал, а если бы успел, ледяная глыба такой массы долетела бы и накрыла то же самое место.

Оставался четвёртый способ: отвести поток в сторону, как я делал весь бой.

За долю секунду я сформировал и поднял из-под ног каменный жёлоб.

Он пролёг наискось по трёхметровой каменной гряде и принял всю массу столба. Вода пошла по жёлобу, мимо меня, мимо людей за моей спиной, и ушла в пустую степь. Там она ударила в землю и разнесла солончак на полкилометра, выбрасывая комья почвы высоко вверх. Другого безопасного направления не было.

На этот раз вода не кончалась. Прежние потоки я отводил одним движением и мог сразу заняться противниками. Непрерывно подпитывая столб из-под земли, немец продолжал давить. Жёлоб выдерживал напор лишь до тех пор, пока я его держал, норовя треснуть под напором. Стоило мне сойти с места или ослабить заклинание, как жёлоб разрушился бы, а вода снова ударила бы прямо на зрителей.

Я встал намертво.

Жёлоб прикрывал и моих людей, и тех, за кого утром я отказался отвечать.

Абулхаир ринулся ко мне.

Я держал каменную структуру, барон непрерывно давил водой, а хан за мгновение оказался рядом, вскидывая топор в размашистом ударе наискось, что кончался у моей ключицы.

Барон Реми де Монтескьё стоял позади остальных зрителей и щурился: соль, отражавшая солнечный свет, резала глаза с первой минуты.

В боях он разбирался не хуже прочих. Один человек противостоял двоим и до сих пор не проиграл, хотя плечо у него было разорвано. Реми видел много боёв, но такого ещё не встречал. Хотя нет, Детройт побивал любые дуэли…

Он знал, чем обернётся неповиновение, и эта мысль мучила его с самого рассвета. Вспоминать подробности не требовалось: за десять лет он выучил их наизусть. Он стоял, ссутулившись под этой тяжестью.

Не ко времени вспомнился Детройт.

Там этот же человек спас город, казавшийся обречённым. Там же, встав рядом с Арбитрами, он помог добить Абсолюта, и Реми бился вместе с ним против общего врага. Скольких недосчитались бы без Платонова… В списке погибших стояло бы и его собственное имя.

Реми умел гасить чужую магию, и на этом поле боя больше никто не владел этим искусством. Одного движения хватило бы, чтобы развеять все заклинания русского князя.

Нетрудно было представить, что произойдёт следом. Топор хана летел к Платонову, собираясь отправить его за грань.

Монтескьё коротко мотнул головой и с проклятьем выпустил заклинание.

Глава 17

Заряд сошёл с пальцев, и в последнюю долю секунды Реми повёл кистью вверх.

Пройдя всего на ладонь выше головы русского князя, голубое пламя пошло дальше, и водяной столб принял в себя чужую магию. Гул, державшийся над степью, оборвался. Колонна просела вдоль всей длины и рухнула, выплеснув разом всё, что несла. Брызги ещё падали на соль, когда по каменному жёлобу ушёл в степь последний поток.

Расчёт Монтескьё, произведённый задолго до этого утра, оказался трезвым и грязным.

Приказ звучал ясно: погасить магию Платонова. Увидев её перед собой, он поднял руку и выпустил заряд на глазах у сотни с лишним человек, стоявших с трёх сторон. В донесении каждое слово ляжет правдой: приказ исполнен, попытка сделана, нужного результата добиться не вышло. Перед герцогом он чист по закону, если не по совести, упрекнуть его не сумеет никто, а значит, дело против младшего брата, заведённое ещё весной, останется лежать в канцелярии.

Повязали его буквально через две секунды. Двое дюжих бойцов метнулись к нему с боков, а третий подсёк ноги, и барон упал лицом в соляную корку, не сделав ни одного движения, чтобы защититься. Забившаяся в рот соль резала щёку. Слушая, как над полем опять поднимается шум, он лежал и думал о жизни. Что с ним сделают русские, Монтескьё не загадывал: хуже того, что с ним сделали в Париже десять лет назад, придумать было трудно. Впервые за эти недели он лежал и никуда не спешил.

Топор шёл сверху наискось, и я начал смещаться раньше, чем Абулхаир завершил движение.

Ни на что, кроме этого удара, меня в ту секунду не хватало. Жёлоб тянул из меня свою долю силы, левая рука висела мёртвым грузом, и на разрыв дистанции времени не оставалось: меня хватило только на полшага в сторону и подставить камень под чужое лезвие. Тогда краем глаза я и поймал голубое свечение.

Оно взметнулось со стороны зрителей, и я не понимал ни что это, ни кто его выпустил. Уклоняться пришлось сразу от двух ударов: от топора, и от заклинания. Доведя манёвр до конца и скользнув под руку степняку, я выпрямился, отпрыгивая назад, и только тут сообразил, что вторую половину манёвра проделал впустую.

Аквамариновый огонь летел вовсе не в меня. Его траектория прошла выше, закончившись в водяном гейзере. Давление на камень пропало, и я отпустил жёлоб, впервые за эти минуты сняв с себя ментальную нагрузку.

Пламя я опознал сразу: эфиромантия.

Коршунов искал этого человека с того дня, как чужой маг погасил иллюзию Аронова при высадке армии, и, потратив на поиски немало времени, принёс искомое. Соглашаясь драться при свидетелях, я уже знал, кто стоит в задних рядах, и публичным поединком в том числе рассчитывал вынудить его вмешаться. Человек, которому платят за то, чтобы гасить чужую магию, не упустит случая сделать это в открытом поле, где другой Архимагистр завершит за него грязную работу. Приманка сработала, он не выдержал и вмешался.

Не предвидел я другого: погасил он не мою магию, а водяной столб гидроманта.