– Нельзя же так изматывать себя, – прошептал он. – А если помрешь?
– Не помру, – выдохнул я.
Когда зашли домой, я велел постелить на лавку в приемной свой старый, но мягкий тулуп и только после этого уложить ребенка. Пока они возились, я опустился за стол, чувствуя, что даже моргаю с трудом. И ведь даже не заметил, как «высохли» все мои каналы и энергоузлы.
Семен прав, таким образом можно и жизненных сил лишиться, и тогда… Не буду думать об этом, но надо что‑то делать. Физические нагрузки присутствуют каждый день, но количество энергии не увеличивается, каждый раз доходя до определенного уровня и останавливаясь. Единственный случай, когда я вобрал в себя огромное количество энергии и во мне почти сразу появились новые энергетические потоки, был после убийства монстра под мостом. Почему так произошло, я не знаю, но пока я не нашел другого способа столь же быстро и эффективно увеличить свой внутренний резерв.
Хм… Где бы мне найти еще одного такого монстра?
Вскоре мальчик пришел в себя, чем порадовал свою горемычную мать. Однако я запретил ему вставать, подложив под голову плоскую подушку.
Алевтина, которая все это время крутилась у комнаты, с интересом заглядывая в нее, принесла кружку со сладким чаем и, зачерпнув напиток ложкой, вопросительно уставилась на меня.
– Да, дай ему попить, но немного, чтоб не поплохело, – разрешил я.
Девушка опустилась на корточки перед лавкой и принялась по чуть‑чуть поить ребенка. Она делала это очень аккуратно, не проливая ни капли, и вытирала чистым полотенцем ему губы. Ей явно нравилось заботиться о больных.
– Мне что ж, на ночь его у вас оставить? – забеспокоилась женщина.
– Да, я пока не в силах его долечить. Пусть лучше у нас побудет.
– Одного его не оставлю, – упрямо заявила она.
– Можете с ним оставаться, – махнул я рукой.
Ерофей, который все это время наблюдал за происходящим, но не вмешивался, подошел ко мне и с раздражением прошептал:
– Не дом, а проходной двор какой‑то. Сначала мальца поселил, потом полоумную девку оставил, щенка блохастого приволок, а теперь и этих двоих. Не многовато ли будет?
– Если вас что‑то не устраивает, можете уходить, – сухо проговорил я.
Лекарь шумно выдохнул, поджал губы и, что‑то пробормотав под нос, вышел из дома.
Весь день я провалялся на лавке в кухне. Семен с Алевтиной ухаживали за мной, но энергия восстанавливалась очень медленно. Ерофей всех больных отправлял домой и велел приходить завтра, поясняя, что у нас выходной.
Я же только к вечеру почувствовал себя лучше. Мальчику Савве Семен отдал мою книгу Пушкина с рисунками и положил с ним рядом щенка Грома. Мать кормила его с ложечки, но я по‑прежнему запрещал ему вставать. Неизвестно, как поведет себя кровавое пятно в голове, поэтому пусть лучше лежит.
– Когда же вы нас домой отпустите? – осторожно спросила мать Саввы.
– Завтра. У меня не осталось сил, чтобы вылечить воспаление полностью, – признался я.
– Хорошо, как скажете. Я вам верю. Слышала много хорошего. Только вот десяти рублей у меня сейчас нет. Пять могу наскрести, а остальное…
– Какие десять рублей? – перебил я ее.
– Ну как же, за лечение. Ведь дядька ваш так сказал. Неужто еще больше попросите? – ужаснулась она и прижала руку к груди.
– Нет, не попрошу. Трех рублей будет достаточно.
– Но как же, ведь он сказал…
– Не важно, что он сказал. Здесь я все решаю.
– Поняла‑поняла, – энергично закивала она головой и вернулась в комнату к сыну.
Семен, который неподалеку мыл посуду и слышал весь разговор, подошел ко мне и шепнул:
– Давно хотел тебе сказать, но как‑то не решался...
– Что такое?
– Ерофей с людей деньги часто сверх меры берет. Слышал я, как он говорил, что первые деньги всего лишь задаток и еще столько же надо ему лично принести.
Я посмотрел в окно, в котором виднелся Ерофей. Он стоял у калитки и о чем‑то разговаривал с незнакомым мужчиной, похлопывая себя по карману, в который он обычно деньги клал.
– Неудивительно. Он всегда был жадным до денег. А люди ему верят и деньги несут, потому что думают, будто он все решения принимает. Меня подводит мой юный возраст. Пожалуй, пришла пора расходиться.
– Как это «расходиться»? – не понял Семен. – Ведь тебе восемнадцати нет, а значит, опекун тебе полагается.
– Пусть и дальше считается моим опекуном, я не против. Только жить я с ним больше не буду. Надо только подходящее место подыскать, чтоб нам всем там место нашлось.
– Алевтина так с нами и останется?
– Конечно. Куда же нам ее девать?
Я посмотрел на девушку, которая выходила из приемной, держа в руках чашку, из которой снова поила мальчика чаем.
Ночь прошла сумбурно. Я часто просыпался, ворочался. Снились мне какие‑то тяжелые сны. Тело просило о помощи, но я без энергии ничего не мог. Замкнутый круг получается: я не могу восполнить энергию, потому что у меня нет энергии на лечение.
Утро я ждал с нетерпением: едва запели соседские петухи, поднялся с лавки, которую любезно уступил Семен, улегшись на пол, и пошел в приемную.
Мать ребенка уже не спала, поэтому встала мне навстречу.
– Попробую доделать начатое, – пояснил я и присел на лавку рядом с Саввой.
Тот еще спал, поэтому я не стал его будить, а, осмотрев «вторым» зрением нарисовал руну «Исцеления». Руна вышла слабенькая, но сработала, что не могло не радовать.
– Ну как? Помогло? – прошептала она и с надеждой посмотрела на меня.
– Подождите, – ответил я, не мигая наблюдая за тем, как красное пятно в голове Саввы медленно рассасывается.
Наконец оно пропало, и мне вернулся долгожданный шар энергии, отчего даже стало легче дышать.
– Здоров ваш мальчик, – с облегчением выдохнул я и улыбнулся.
– В самом деле? Все прошло?
– Да, можете возвращаться домой.
Женщина, смеясь и плача одновременно, сначала крепко обняла меня, затем бросилась зацеловывать ребенка.
– Савушка, сынок мой дорогой. Мальчик мой золотой. Здоров. Здоров мой птенчик.
Мальчик проснулся, но сначала ничего не понял и почему‑то зарыдал вместе с матерью. Семен радовался не меньше остальных, Алевтина улыбалась, а Ерофей даже не вышел из спальни.
Когда все успокоились, я проводил женщину с ребенком до калитки и напомнил мальчику, что на бревнах играть нельзя. Тот пообещал, что больше близко к ним не подойдет и заверил, что принесет мне летом целую корзинку земляники, которая каждый год растет у них за домом.
Сегодня было особенно много больных. Во‑первых, потому что мы вчерашних не приняли. А во‑вторых, о нас все больше людей узнавали. Теперь к нам за помощью приходили не только те, кто жил неподалеку в пригороде, но и различные состоятельные люди, и даже был один чиновник, который, прежде чем озвучить свою проблему, взял с нас слово, что мы никому не расскажем о том, что он к нам приходил. Чтобы люди его не узнали, он оделся в простую рабочую форму и перевязал лицо платком, будто у него зуб болит.
– Что же вас привело к нам? – с важным видом спросил Ерофей.
Он продолжал играть роль главного в нашем дуэте.
– Понимаете, это и не болезнь вовсе, но я, если честно, очень стесняюсь этого. Особенно перед женским полом, – понизив голос, проговорил он и раскраснелся.
– О чем речь?
– Все дело в волосах.
Мы с Ерофеем посмотрели на его голову. Проплешины нет, волосы светлые, без седины.
– А что не так с вашими волосами? – нахмурив брови, уточнил Ерофей.
– Их слишком много, – еще тише пояснил он.
– Совсем нет. Осыпаются, что ли? – Ерофей привстал со своего места и слабо дернул мужчину за волосы.
– Да не эти волосы, – отмахнулся он, поднялся с лавки и начал раздеваться.
Когда снял куртку и начал расстегивать рубашку, я все понял. Тело мужчины сплошь покрывали светлые кучерявые волосы. На нем буквально не было ни сантиметра чистой кожи, не считая лица, шеи и кистей.
– И давно вы… такой? – спросил изумленный Ерофей.
