То была даже не тоска, а голод, неутолимый звериный голод светился в его глазах под высоким чистым лбом. Я заглянула в эти зеленые страшные омуты и вдруг разом поняла, какое будущее ожидает Руперта, каким именно человеком он станет – императором Расперихом Первым, самым жестоким правителем Бельфернийской империи за всю ее долгую тысячелетнюю историю.
Меня охватил ужас. В панике я упала на колени, но он даже не смотрел на меня.
– Ваше величество! – взмолилась я. – Пощадите!
Он молчал, глядя вдаль поверх моей головы.
– Ваше величество!
Молчание.
– Ваше величество, – прошептала я, задыхаясь. – Умоляю, только не казните меня. А если уж казните, то пусть это буду лишь я одна, только я, а не моя семья!
Он наконец-то повернул голову в мою сторону, но продолжал молчать. В его глазах, глубоких, как зеленое летнее море, отражались пустота и какое-то совершенно бездонное, бескрайнее одиночество. Император выглядел как человек, у которого нет ничего, – и при этом я чувствовала, что он готов покорно потерять последнее. Обняв его ноги, я вдруг разрыдалась от жалости к нему и к себе.
– Ваше величество, – бормотала я сквозь слезы. – О, ваше величество, не делайте мне больно, пощадите меня. Я так люблю Белуа. Я так люблю свою семью. О, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас…
Он наконец взглянул на меня, и его бесстрастное лицо дрогнуло. Глаза раскрылись шире, уголки рта поползли вверх. Одновременно с этим он вдруг начал становиться меньше ростом, уже в плечах… И вот надо мной стоял уже не мужчина-император, а юноша, которого я так хорошо знала, – Руперт.
И он улыбался.
Вот такой сон приснился мне в тот день, когда принц назвал меня своей.
* * *
После нашего побега из особняка эрцгерцога Руперт серьезно заболел. Строго говоря, я и сама была не слишком здорова, но стыдилась вызывать врача для себя, когда Руперту было так плохо, ведь он все еще притворялся девушкой, а значит, придворным лекарям его осматривать не следовало.
Руперт, разумеется, упорствовал в том, чтобы вообще ни у кого не лечиться, но время шло, а признаков улучшения все не наблюдалось, поэтому ему пришлось согласиться тайно сходить в лавку Фассбендера.
Будущий правитель нашей империи покинул дворец после заката – мы нарочно выбрали ночь новолуния, чтобы все скрывалось во мраке, – одевшись наспех и крадучись. На плечи Руперта мы с Тори накинули плащ с капюшоном, который скрывал его золотую гриву.
Темнота скрадывала лицо Руперта, но отнюдь не его болезнь. Он брел с трудом, спотыкаясь, и было слышно, как он со свистом дышит. Я обняла его, подставив свое плечо, чтобы он мог на меня опираться, и поймала себя на предательской мысли: это ведь из-за меня ему сейчас так плохо. Если бы я не начала втираться к нему в доверие, если бы не приручила его, то он не сунулся бы меня спасать и не пострадал бы. На мгновение я испугалась: что, если теперь принц из-за меня умрет и не станет императором? Но в следующий же миг уже готова была рассмеяться: это ведь хорошо, в таком случае моей семье ничего не будет угрожать!
Не так ли?..
Я прекрасно знала, какая трусливая и жалкая у меня душа. Я чувствовала, что рано или поздно малодушие доведет меня до беды, но, пока хватало других проблем, я закрывала глаза на свои внутренние противоречия. В конце концов, Руперт оставался моей обузой и когда болел, и когда был здоров. А если нет разницы, так пусть лучше он все-таки не болеет.
– Пусти, – тем временем прохрипел он, слабо отпихивая меня. – Я сам…
– Не говорите ничего, – перебила я, не отпуская его. – Экономьте силы.
– Ах ты… – прошипел голос из-под капюшона. Впрочем, он был очень слабым, и капюшон не мог скрыть мертвенной бледности лица, поэтому я позволила себе проигнорировать требование и лишь крепче ухватила принца под локоть. Мне не было тяжело, потому что, несмотря на высокий рост, Руперт оставался страшно худым. Чтобы продолжать притворяться хрупкой девицей, он почти ничего не ел, в буквальном смысле слова истощая себя. Вот почему весу – ни лишнему, ни вообще какому бы то ни было – на его костях попросту неоткуда было взяться.
– Смело опирайтесь на меня, ваше высочество, – негромко попросила я, продолжая шагать с ним рядом.
Ускользнуть из дворца было непросто. Луис Баден, разумеется, рвался помочь Руперту вплоть до того, чтобы отнести его к Фассбендеру на руках, но подобная картина привлекла бы слишком много внимания даже в ночное время. И потому Руперт плелся к цели на своих двоих в сопровождении Тори и меня. Три дамы на пустой улице в любом случае привлекали меньше внимания, чем плечистый рыцарь Баден. Своей магией перемещения Руперт воспользоваться не мог – не хватало сил.
Тори шла впереди, храня гробовое молчание. Строго говоря, она не проронила ни слова с тех пор, как мы с Рупертом вернулись из особняка Вентибальда. Глядя на ее упрямую худенькую спину, я вспоминала последние слова в свой адрес: «Трусиха и лицемерка!» Я помнила, с каким лицом она это говорила, каким горьким возмущением горели ее глаза. Самым странным при этом было то, что я ведь еще ничем не заслужила подобного отношения, даже ни разу не предала Руперта. А об истинных причинах, по которым я втиралась к нему в доверие, не знала ни одна живая душа. Меня поневоле охватила тревога: что, если Тори каким-то образом прознала о моей насквозь коварной натуре?
Я бездумно вела Руперта вдоль по улице вслед за Тори, размышляя о ее словах. Мне ведь нечего было возразить: я была именно такой, какой она меня описала, – трусливой и лицемерной.
Руперт тем временем как-то подозрительно затих. Я, конечно, не ждала, что он будет бурно радоваться моей помощи, но предполагала, что, по крайней мере, он станет возмущаться в своей обычной манере. Но принц молчал, и это молчание тревожило. Не собирается ли он опять потерять сознание?!
– Тори, – позвала я, – его высочеству нехорошо. Давай поторопимся.
Она молчала.
– Скажи, – снова позвала я, – нет ли поблизости кого-нибудь из врачей? То место, о котором говорил сэр Баден, находится слишком дале…
– Хватит притворяться! – сухим и неприятным голосом вдруг перебила меня Тори, резко поворачиваясь. – Как будто тебе есть дело до его высочества!
Что ж, она выбрала самое удачное время порассуждать о моем отношении к его высочеству – посреди улицы, ночью и, главное, с этим самым полубессознательным высочеством на руках. Меня задел тон, которым Тори все это сказала, но сейчас было не до обид. И тем не менее я ответила:
– Разумеется, я беспокоюсь о нем, ведь я его фрейлина. Странно, если бы мне не было до него никакого дела!
– Ложь! – лихорадочно прервала Тори. – Ты врушка, Ларриет!
Я даже вздрогнула от неожиданности – настолько осязаемой была ненависть, прозвучавшая в ее голосе. Из-за Руперта я шла ссутулясь, но сейчас выпрямилась, чтобы посмотреть на Тори как следует. В пику непримиримой злобе ее слов личико Тори сморщилось так, словно она вот-вот разрыдается. В сердито сузившихся глазах стояли слезы, а губы дрожали, даже несмотря на то, что она плотно сжала челюсть. Я опешила и на мгновение даже замедлила шаги. Да что с ней такое?
Тем временем Тори вдруг опустилась прямо на мостовую и скорчилась, словно была не в силах устоять на ногах. Сейчас она казалась малышкой. Руперт мужал с каждым днем, а она ни капли не изменилась, по-прежнему оставаясь ребенком…
– Я не лгу, – вслух проговорила я. – Мое беспокойство о его высочестве настоящее, Тори!
– Лари. – Она вдруг подняла ко мне свою мордашку, искаженную неподдельным страданием. – Лари, пожалуйста, не заставляй его высочество меняться еще сильнее!
Из ее огромных зеленых глаз снова потекли слезы, и она принялась жалко размазывать их по щекам. У меня разрывалось сердце от ее страдания. Как же ее понять?
– О чем ты говоришь, Тори? – ласково спросила я.
Она не отвечала.
– Тори, не темни!
– Я, – пробормотала она, продолжая вытирать слезы, – я… совсем одна.
