– Тори, – сказала я медленно, – матушка его высочества… она не ожила.
Тори взглянула на меня и горько улыбнулась, качая головой:
– Ожила. Просто это не живой человек.
Она вдруг вся съежилась, пряча лицо в колени. Я присмотрелась к ней и увидела, что она мелко дрожит. А еще старательно отворачивает свое лицо от зеленого свечения, которое исходит от постели Руперта и от таинственных знаков на его теле, словно они могли причинить ей вред.
– Тори. – Я коснулась ее плеча. – Что с тобой? Тебе плохо?
– Нет, – пробормотала она, не поднимая головы. – Лари… Лари, подойди к его высочеству, раз я не могу. Возьми его за руку. Ему, наверное, очень больно…
Кивнув, я шагнула к постели принца. Окружавшее его зеленое сияние мешало обзору, но, подойдя ближе, я увидела, что лицо Руперта в самом деле искажено страданием.
Прежде молчавшая Тори вдруг окликнула меня:
– Лари!
Я обернулась через плечо.
– Значит, – проговорила она, сверля меня своими бутылочно-зелеными глазами, – матушка его высочества… показалась тебе мертвой?
Этот вопрос озадачил меня, и я пару мгновений поколебалась, прежде чем ответить. Нет, в целом Ева не выглядела однозначно умершей…
– По крайней мере, – проговорила я, – она… уже не была матушкой его высочества.
– А чем она, по-твоему, была? – спросила Тори, сверля меня до странности жадным взглядом.
Этот допрос начинал утомлять, поэтому я ответила резче, чем планировала:
– Жертвой одержимости.
Она была плодом слияния двух страшных чувств – безумия императора и мании Руперта.
Тори снова опустила голову, видимо удовлетворенная ответом, и я сосредоточилась на принце. Я вплотную подошла к его постели и осторожно взяла его за руку. Старик-лекарь мне не мешал.
– Ваше высочество, – тихо позвала я, не рассчитывая на ответ, – вам сильно плохо?
Руперт молчал, и я осторожно отерла рукавом пот с его высокого лба. Как бы там ни было, даже если я сунулась в змеиное логово Вентибальда из-за принца, все равно он потом спас меня и сильно пострадал сам. А мне совсем не нравилось видеть, как он страдает.
Я обернулась к старику и спросила:
– С его высочеством теперь все будет хорошо?
– Откуда мне знать, – буркнул он. – Я же не врач!
Шагнув ближе, он грубо оттолкнул меня от Руперта. Я попыталась было упереться ногами в пол, но ничего не вышло – он пихнул меня так сильно, что я едва не упала.
– Руп, – выплюнул старик, наклоняясь над принцем. – А ну, вставай! Эта твоя паршивка слишком много шумит, и я желаю выставить вас всех прочь.
Руперт не отвечал, видимо все еще не придя в сознание.
– Если ты сейчас же не встанешь, – угрожающе продолжал старик, нимало не смущаясь этим обстоятельством, – то я ей ноги вырву, этой наглой девке!
Я отшатнулась, пораженная грубостью и злостью его слов. Пожалуй, ругался этот тип не хуже Руперта!
Несколько мгновений старик смотрел на бессознательного принца, потом раздраженно цокнул языком. Внезапно, взявшись обеими руками за ворот рубашки Руперта, он с силой рванул ее так, что она разорвалась на две части. Я охнула, подлетела к старику и возмущенно воскликнула:
– Да что вы творите?
Я лихорадочно запахнула обрывки рубашки на груди Руперта и попыталась закрыть собой принца. О том, что нас привела к этому типу Тори, которой Руперт безраздельно доверял, я в тот момент не подумала.
– Пошла прочь, – прорычал старик, отпихивая мои руки, и положил свою морщинистую лапу на голую грудь принца. Прежде чем я успела оттолкнуть его, он что-то пробормотал. В ответ зеленое сияние вокруг Руперта вспыхнуло, рассыпаясь фейерверками, и начало гаснуть, а Руперт медленно открыл глаза, встречаясь со мной взглядом.
– А ну, убери от меня руки! – немедленно сказал он.
Облегчение оттого, что он пришел в себя, было во мне сильнее негодования от такой черной неблагодарности.
– Очнулся? – в свою очередь неласково спросил старик, выпрямляясь во весь свой немалый рост. – А теперь проваливай. И баб своих психических с собой забери.
Хоть Руперт и очнулся, он явно чувствовал себя нехорошо, потому что был по-прежнему бледен и медленно двигался. Я ожидала, что он поставит наглого старика на место, но, к моему удивлению, принц безропотно приподнялся и сел на своем деревянном ложе, а потом поднялся на ноги, чуть покачиваясь. Я подхватила его под локоть и сказала старику:
– Его высочеству все еще нехорошо!
– А я тут при чем? – неприязненно откликнулся тот, глядя на меня из-под кустистых бровей. Достав откуда-то старый матрац и подушку, он споро пристроил их обратно на постель, явно намекая, что Руперт туда больше не вернется.
– Раз уж взялись помогать, так помогайте до конца! – сердито выпалила я.
– Да что ты говоришь, – ухмыльнулся старик. – А если не хочу?
В Бельфернийской империи, в отличие от многих стран востока, не было особого отношения к пожилым людям. И если бы я не была аристократкой, то сейчас, пожалуй, врезала бы кулаком по этой наглой стариковской морде. Но вместо этого я взяла себя в руки и жалко улыбнулась, подавляя гнев:
– Я вас прошу! Пожалуйста!
– Ну пожалуйста, папа Фелипе! – присоединилась ко мне Тори.
Пока мы в два голоса упрашивали упрямого старика, Руперт стоял неподвижно и безучастно, словно речь шла не о нем и ему было все равно, выздоровеет он или вновь свалится в обморок на обратном пути во дворец. «Да почему мы вообще так вцепились в этого противного старика?!» – недоумевала я.
Вдруг Руперт пошатнулся, хватаясь за стену, и я тут же отвлеклась от своих мыслей:
– Ваше высочество! Вам нехорошо?
Я подхватила его под руку и одновременно с этим легонько толкнула, делая незаметную постороннему глазу подсечку. Руперт взмахнул руками и, вскрикнув, упал на кровать. Я рассчитала его падение таким образом, чтобы он приземлился головой на подушку – довольно старую, но вполне чистую. Впрочем, Руперт моей заботы не оценил и прошипел, приподнимаясь на локтях:
– Жить надоело?!
– Ваше высочество, вам вредно говорить, – отрезала я. – Поберегите силы!
Принц откинулся назад и закрыл глаза, словно молча умыл руки. Я, в свою очередь, решила считать это карт-бланшем, чтобы нас не выгнали отсюда ни при каких обстоятельствах. Широко раскинув руки, я решительно загородила собой Руперта от старика, мешая ему подойти к кровати.
– Ты что творишь, а?! – рявкнул на меня он, шевеля своими усами, словно жук жвалами.
– Ему нужно хоть немного восстановиться, прежде чем он вернется во дворец! – крикнула я в ответ. – Просто отдохнуть! Иначе ему не хватит сил и он упадет посреди улицы! Имейте совесть!
В надежде пробудить в нем хоть какие-то остатки совести, я немного отклонилась, демонстрируя разметавшегося на постели, стонущего Руперта. Тот дышал тяжело и с хрипом, и при каждом вдохе с его лба скатывались капельки пота.
Старик смотрел на Руперта несколько мгновений не отрываясь, а потом сплюнул себе под ноги.
– Вот почему я ненавижу детей, – с чувством сказал он.
Испустив тяжкий вздох, он развернулся и поковылял к стоявшему неподалеку креслу, чтобы грузно в него опуститься. Я расценила это за признание поражения и внутренне возликовала. Старик тем временем ссутулился в своем кресле и вдруг действительно стал похож на старика – на его лице читалась огромная усталость.
– Спасибо вам, господин чернокнижник, – вежливо сказала я, чувствуя, что нужно как-то поблагодарить этого человека.
Старик мотнул головой:
– Чернокнижник – это немочь на кровати. – Он ткнул сухим пальцем в сторону Руперта. – А я нет.
Видимо, возмущенный определением «немочь», Руперт приподнялся и сердито швырнул в меня подушкой. А в меня-то за что, спрашивается?! Я хотела было бросить ее в Руперта, но давать сдачи больному нехорошо, и потому я просто подобрала подушку с пола со словами:
– Будете так прыгать, еще дольше придется приходить в себя.
– Я уже выздоровел, – заявил Руперт.
