Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - "eclair"

– Вы говорите «вашему императору», – произнесла я. – Значит, вы из Виллетана?

– Так я тебе и сказал, – заявил старик.

Я пожала плечами:

– Ну и не отвечайте. Потом спрошу о вас его высочество, он мне все расскажет.

– Черта лысого он тебе расскажет! – разозлился старик. – Руп обо мне ни словечка никогда не говорит, заруби себе на носу.

«Руп», – подумала я. Что еще за личное прозвище? И от кого? Какого-то непонятного старика, который тем не менее знает, кто такая на самом деле наша принцесса Лаперта.

Старик, однако, посмотрел на меня и внезапно расхохотался, сразу же сделавшись моложе. «В молодости, наверное, он был красив», – неожиданно подумала я. А еще что-то в его внешности – то ли манера смеяться, то ли острые черты лица – неуловимо напоминало принца.

Отсмеявшись, старик понизил голос и заявил:

– Я его отец.

Я поперхнулась. Настоящий отец Руперта – этот тип?!

– Что? – хрипло проговорила я.

Старик захохотал, окончательно развеселившись от моего озадаченного лица. Так странно было смотреть, как он громко смеется, с размаху хлопая себя ладонями по коленям! В Виллетане не считали зазорным бурно проявлять свои эмоции, в то время как у нас в империи подобное воспринималось как грубое нарушение этикета.

– А что тебя удивляет? – отсмеявшись, наконец спросил он. – Чтобы сделать ребенка, нужны и мужчина и женщина! А потом они того…

Старик, увидев мое смущение, развеселился пуще прежнего.

«Итак, – подумала я, – он отец Руперта. Что ж, это логично, если учесть, что сам император не может иметь детей, а Ева все-таки забеременела». Но в этой истории поражало все: Руперт из моего прошлого стал наследным принцем, а потом императором и никто слыхом не слыхивал о существовании этого самого Фелипе. Его словно вычеркнули из истории… Точнее, нет. Его как будто никогда и не было.

Нахмурившись, я попыталась на глаз оценить, не врет ли папа Фелипе. В конце концов, Руперту еще даже восемнадцати нет, а этот тип такой старый…

Будто прочитав мои мысли, старик ухмыльнулся:

– Еве нравились мужчины постарше, знаешь ли.

– Тори! – позвала я. – Это правда? Этот человек, он…

– Самый могущественный человек в стране, – с серьезным лицом сказала Тори.

Я тяжело сглотнула. Самый могущественный человек в стране?.. Что за бред! Во-первых, к чему это состязание в могуществе, а во-вторых, разве этот тип может быть отцом Руперта?! Но стоило мне собраться с силами для следующего вопроса, как старик, хмыкнув, встал и погладил Тори по голове.

– У Евы, знаешь ли, было немало мужчин, – сказал он примирительным тоном.

Ну да, разумеется, это все объясняло. У Евы, оказывается, были… любовники?! Я почувствовала, что снова краснею, но мои мысли было уже не остановить. Наверное, это самое логичное, что стоило предположить, ведь не ожидала же я, в самом деле, что она хранила верность императору! Я даже не считала, что она должна была так поступать! В конце концов, ее брак был не чем иным, как похищением человека, к тому же подданного другого государства, и мало чем отличался от разбоя. Еве противно было воспринимать свое замужество как брак даже по меркам нашей империи, не говоря уже о том, что она считала себя пленницей, будучи виллетанкой. Естественно, в таком браке она не видела ничего святого.

И все же…

– Нет, ну ты глянь на физиономию барышни! – продолжал веселиться мерзкий старик, рассматривая меня. – Ишь, как перекосило! Да не боись, не боись, остальные, с кем она спала, все были сплошь бельфернийцы, зуб даю!

Не могу сказать, что меня это сильно утешило. Мне было неприятно, что в глазах этого Фелипе я выглядела ханжой, потому что в глубине души и правда считала, что любой брак священен и основан на взаимном доверии супругов. Я мрачно отвернулась, чувствуя, что вновь удушливо краснею. В конце концов, если отвлечься от моральной стороны дела, обсуждать любовников наложницы его величества – и в принципе допускать их существование! – дело очень опасное и совершенно точно подсудное. Однако ни Тори, ни нахального старика это ни капли не беспокоило. Оба глядели на меня как ни в чем не бывало.

Впрочем, грех Фелипе заключался не только в этом. Он посмел утверждать, что не его величество император отец Руперта. Просто… невероятно. Невероятно нагло.

– Если вы в самом деле его отец, – сказала я, – то почему не убежали с ним вместе?

Я не могла представить себе родителя, который добровольно бросил бы своего отпрыска в том положении, в котором оказался маленький Руперт.

Старик округлил глаза в притворном удивлении, словно не понимая, что я имею в виду.

– А почему я должен был убегать с ним? – невинно спросил он.

– Почему?! – У меня даже дыхание перехватило от такой беспечности. – Разве вы не знали, как тяжело ему приходилось?

– Да, поганенько, что и говорить, – согласился старик, захихикав, словно придумал отличную шутку. – Но я-то здесь при чем?

Хихиканье Фелипе раздражало меня до такой степени, что казалось, будто он не смеялся, а водил ногтем по стеклу. Хотелось завизжать, разбить что-нибудь, лишь бы он заткнулся.

При чем здесь он?! Вот уж, в самом деле, вопрос! Воистину, надо не иметь совести, чтобы не знать на него ответа. Даже мне, чужому человеку, было жаль Руперта из-за его страшного детства. Если бы этот мерзкий старик пожалел собственного сына, то как знать, возможно, всех смертей и ужасов, всех пролитых в моей прошлой жизни рек крови не случилось бы. Ничего чудовищного не произошло бы, найдись рядом с этим глубоко несчастным и одиноким ребенком хотя бы один нормальный взрослый, который протянул бы Руперту руку помощи, помог выбраться из этого липкого кошмара.

– Руп сам хочет на трон, – упрямо заявил старик. – Так зачем ему мешать?

Я покачала головой, немалым усилием воли сдерживаясь от того, чтобы высказать этому человеку все, что я о нем думала. А потом произнесла с расстановкой:

– Мне… не кажется, что его высочество стремится к власти, потому что хочет этот трон.

Старик пожал плечами, и жест этот показался мне настолько красноречивым, что я осеклась. В конце концов, будь Руперт сейчас здесь, на этой кухне, он бы тоже наверняка высмеял мои рассуждения о себе и заявил, что я, разумеется, ничего не понимаю. Но я понимала и была уверена, что понимаю правильно. Он не хотел власти ради власти. Настолько бесконечно, жадно и отчаянно он стремился вовсе к не императорской короне. Руперт не желал быть единовластным правителем нашего континента, о нет. Он жаждал того, что для остальных людей было естественным, как дыхание, и доступным, словно солнечный свет летним днем. Для остальных, но только не для него. Он желал человеческого тепла.

– Какая разница, – тем временем брюзгливо отозвался старик. – Даже если ты права и он этого не хочет – ну и что? Почему я должен с ним возиться?

Это был невероятно эгоистичный, но абсолютно логичный ответ. Старик смотрел на меня с таким искренним недоумением, что очередные слова о том, что он обязан заботиться о сыне, раз он его отец, попросту застряли в моем горле. Что толку объяснять очевидное человеку, который не видит того, что сделал не так, и считает себя никому не обязанным?

Старик рассматривал меня, склонив голову набок, с лицом одновременно хитрым и невинным. Глаза его весело блестели.

– Видишь ли, девушка, – сказал он, ухмыляясь. – Я… как это… рационалист.

– У всех рационалистов нет души или только у вас? – не выдержала я.

Он смущенно хихикнул.

– Я в эти всякие души и все прочее особо не верю, – сознался он, почесывая нос. И добавил мечтательно: – В любом случае, знаешь ли, все обстояло так. Я хотел Еву. А детей как-то не особо.

– Но все равно это ребенок от вашей любимой женщины! – воскликнула я.

– Вот еще новости – «любимой», – засмеялся он. – С чего ты взяла, что я ее любил? Говорю же, я ее хотел. Это другое. А любови эти ваши просто предлог, чтобы заволочь кого надо на сеновал. – Он ухмыльнулся и прищелкнул языком, закатывая глаза. – Все мы недалеко ушли от зверей. Я не то чтобы собирался делать детей – мне просто нравился процесс.