Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - "eclair"

Это оправдание было столь же резонным, сколь и безнравственным, и я поперхнулась своей дальнейшей аргументацией. Будто почувствовав мои колебания, Фелипе с энтузиазмом продолжил:

– И вообще, с какой стати мне заботиться о каком-то ребенке, которого я не хотел и не заказывал? Я Еве всегда говорил, никаких детей, и она уверяла, что делает все, что надо по женской части, чтобы они не появились. Если я в чем и виноват, так только в том, что поверил ей. А она меня подставила – взяла и понесла! Использовала, сыграла втемную на моей мужской невинности! Вот только я, скажи на милость, здесь при чем?

Как же непринужденно переложил ответственность на Еву этот махровый эгоист! А ведь я не просила его любить Руперта, вовсе нет. Как известно, насильно мил не будешь, а любовь – совсем не то чувство, которое возникает из-под палки. Но в любом случае он мог забрать Руперта, спасти его с этого тонущего корабля. Неужели нельзя было обставить все так, что Руперт родился мертвым (не первый и не последний случай во дворце!), и отдать на воспитание в какую-нибудь семью. Пусть не слишком богатую, но нормальную – такую, где Руперт смог бы вырасти обычным человеком, а не изломанным жизнью чудовищем.

Старик продолжал внимательно рассматривать меня.

– А ты у нас, я смотрю, вся прямо извелась за Рупа, – ехидно сказал он.

– Я фрейлина его высочества, – сухо ответила я. – Как я могу о нем не волноваться?

– Это ты зря, – убежденно сказал старик. – Ничего хорошего в этих волнениях нет, сама же себе потом яму выроешь.

Он потрогал Тори за плечо, потому что она задремала, прислонившись к теплой стене у очага. И видимо, так глубоко провалилась в сон, что Фелипе пришлось едва ли не трясти ее, чтобы привести в чувство. Тори какое-то время озиралась осоловевшими глазами, словно не сразу поняла, где находится.

Она спала так тихо, что я только сейчас сообразила, что она была в кухне все то время, пока мы с Фелипе спорили. «Интересно, – подумала я, глядя на сонно моргающую Тори, – как много она успела услышать, прежде чем заснула? И не сболтнула ли я чего-нибудь лишнего?» Но, поразмыслив, я поняла, что, пожалуй, единственным, что Тори могла понять из моих слов, было то, что я знаю о непростых отношениях Руперта и императора. Несмертельно.

Вслух же я сказала:

– Тори, давай сварим его высочеству какого-нибудь супа. Пусть поест, когда проснется.

В сторону Фелипе я даже не смотрела, потому что всем своим видом он давал понять, что скорее умрет, чем хоть чем-нибудь мне поможет. Ну и пожалуйста! Правда, в супах я особо не разбиралась и почти никогда их не варила – даже рецепт какого-нибудь простого лукового супа не знала. Я надеялась на Тори, но она в ответ на мое предложение жалобно ответила:

– Лари, я эти супы и все прочее… не умею готовить.

– Так, – растерялась я, – а что умеешь?

– Ничего, – грустно призналась она и вдруг хихикнула. Старик громогласно фыркнул, высказав этим все, что думает о наших кулинарных талантах.

Я разозлилась, но не на Тори. Мне ли было ее винить, если у меня самой венцом кулинарного творения были простейшие пирожки с мясом!

Ну и ладно, решила я. Пирожки так пирожки! Мясной пирожок – всему голова.

Я принялась за стряпню, перемещаясь по кухне, словно вор: ходила на цыпочках, осторожно доставала посуду, чтобы не стукнуть, ничем не звякнуть ненароком и не разбудить Руперта. Мне думалось, что на кухне папы Фелипе будет пусто – хоть шаром покати, но, к удивлению, чем дольше я там находилась, тем больше убеждалась, что здесь есть все необходимое для готовки. Когда мне понадобилось мясо для начинки, я принялась искать погреб. В этот момент папа Фелипе вышел из-за моей спины и молча толкнул неприметную дверцу в стене, открывая обширную кладовую.

– Я и подумать не могла, что здесь есть такая отличная кладовка, – вырвалось у меня, и старик самодовольно ухмыльнулся.

– Люблю готовить, – неожиданно признался он. – Готовка похожа на научные эксперименты. Эксперименты я тоже люблю.

Выложив мне этот ворох неожиданных фактов, Фелипе достал нож и начал ловко нарезать добытое в кладовке мясо.

– Зачем ему пирожки? – неожиданно спросил он. – Руп все равно валяется еле живой.

Я пожала плечами, замешивая муку для теста.

– Он их очень любит, – сказала я.

– У этого паршивца есть любимая еда? – искренне поразился старик.

Я вдруг поняла, почему он был настолько удивлен. Руперт, разумеется, кого угодно мог довести до белого каления своими капризами, но у него и правда не было личных предпочтений: любимой еды, книг, любимых мест. Он как будто был ко всему равнодушен. Ел что дают, находился там, где должен был находиться, и терпел то, чего не мог избежать.

Я прикинула, что, пожалуй, есть всего три вещи, о которых я с уверенностью могла бы сказать, что Руперт их любит. Тори, огнестрельное оружие… и пирожки с мясом. Все остальное и всех остальных он с трудом переваривал – в буквальном и переносном смысле. Пожалуй, он и Тори по-человечески не любил – просто берег и заботился о ней, потому что она ему принадлежала.

– Его высочество тоже человек, – сказала я вслух, отвечая на последнюю реплику папы Фелипе. – Конечно, у него есть любимая еда, как и у всех.

Старик молчал какое-то время, словно переваривая мои слова. Потом он недоверчиво хмыкнул – больше по привычке, чем из настоящего несогласия со мной, – и против ожидания не стал спорить, словно потерял интерес к беседе. Я тоже не стала продолжать спор, хотя его презрительное отношение к Руперту было мне по-прежнему неприятно.

– Можно я возьму немного соли и перца? – спросила я.

Он жестом выразил согласие, и я начала месить тесто.

Мне уже случалось однажды жарить Руперту пирожки. Первый блин тогда вышел комом, потому что они и на пирожки-то не походили, но принц тем не менее слопал все. Допустим, он сделал это потому, что я стояла у него над душой и ныла, но проглотил он их один за другим! Значит, можно было с чистой совестью утверждать, что мою стряпню он как минимум не ненавидел. И из прежних ошибок сейчас следовало извлечь пользу. Может, в самом деле мне научиться готовить?

Во всех аристократических домах держали поваров, поэтому хозяйки особняков, как правило, ничего не знали о кулинарии. Но наша мама была исключением. Она говорила, что в пище важна вложенная в нее душа, и поэтому иногда баловала нас с Луаном печеньем или пирогами, которые пекла сама. И хотя их вкус был не настолько изысканным, как в знаменитых столичных кондитерских, тесто, замешенное ее руками, сладости, которые она выпекала для своих детей, с лихвой окупали любые несовершенства. Вгрызаясь в неровные, еще горячие золотисто-коричневые печенья, приготовленные добрыми руками матушки, мы чувствовали ее нежность и заботу о нас.

Чувствовали, что нас любят.

Мне хотелось, чтобы Руперт тоже ощутил, каково это – когда кто-то приготовил еду специально для тебя. Причем я не пыталась мясными пирожками купить его расположение, чтобы он начал лучше ко мне относиться, стал больше доверять или подпустил ближе, – вовсе нет. Мне просто было бесконечно жаль его, и жалость эта только нарастала после того, как я встретилась с его настоящим отцом. Этот человек, несмотря на то что кровь не водица, был для Руперта абсолютно чужим, даром что его кровный родственник. Пожалуй, с него станется выставить Руперту счет за лечение!

Наконец я поставила пирожки выпекаться в старомодную печку и закрыла заслонку. Теперь оставалось только ждать, пока они приготовятся.

В ожидании я начала мысленно перебирать окружение Руперта, размышляя о том, кого из них можно назвать его близким человеком.

Тори? Безусловно, она любила Руперта, но меня не покидало ощущение, что с этим ее чувством что-то не так. Кроме того, по какой-то причине он ведь убил ее в моей прошлой жизни. Значит, было за что?

Фассбендер. Делец в полном смысле слова. Он служил Руперту, но не более.

Луис Баден. Верный пес, преданный принцу до последнего вздоха. К сожалению, такой слуга не мог стать для Руперта опорой – тем взрослым, за руку которого маленький Руперт мог бы держаться, чтобы расти спокойно.