– Вранье, – оценила я.
– Да как ты смеешь?! – возмутился он и сердито уставился на меня с кровати своими зелеными, словно трава в разгар лета, глазами. Я заметила, что ему тяжело держать их открытыми, а еще в них плескалась боль.
Я улыбнулась, возвращая подушку на кровать, и взяла принца за руку:
– Ваше высочество! Спасибо, что спасли меня.
Руперт молча опустил веки, словно так сильно утомился, что у него не было даже сил стряхнуть мою руку. Казалось, он заснул. Старик зашевелился в кресле, как видно, собираясь что-то сказать, но я предостерегающе шикнула на него, шепнув:
– Его высочеству нужно поспать.
К счастью, старик расслышал мой шепот и, медленно поднявшись, заковылял в сторону кухни. Тори, наблюдавшая за нами из своего угла, поднялась и пошла за ним следом.
Я осталась. Мне хотелось еще немного побыть с Рупертом, оберегая его хрупкий покой.
– Ваше высочество, – шепнула я, дождавшись, пока мы останемся одни.
Он не ответил, но по трепету густых ресниц я поняла, что он меня слышит.
– Ваше высочество, – снова шепнула я, баюкая его узкую ладонь в своих руках, – уверена, есть какой-нибудь способ сделать так, чтобы мы все были счастливы.
Неверный свет фонаря падал из окна на лицо Руперта, и в его теплых лучах оно выглядело совсем юным. Мне вдруг показалось, что я наконец нашла выход из своего заколдованного леса. Теперь мое сердце сжималось от боли при мысли о мальчике, все еще блуждавшем в чаще, потому что не было никого, кто бы мог протянуть ему руку и вывести его оттуда.
В ту ночь мне впервые в жизни захотелось, чтобы Руперт был счастлив.
Я сидела подле него, пока он не заснул, и хорошо представляла, чего ему это стоило. Принять меня, считать своей – в его-то жизни, которая напоминала хождение по лезвию ножа: один неверный шаг, и все погибло. Руперт не мог, не должен был доверять никому – и все же подпустил меня. Я была противна себе, ведь я втиралась к нему в доверие целенаправленно, а он искренне мне раскрывался.
Потянувшись, я осторожно погладила его лоб, легко провела кончиком пальца по тонкому прямому носу. Когда я была маленькой, мама ни за что не оставляла меня одну во время моих болезней. Болела ли я день или неделю кряду, бодрствовала или спала – она всегда оставалась подле меня. Я росла в уверенности, что именно так ведут себя все мамы на свете: меняют мокрые полотенца на горячем лбу, будят, если приснился кошмар…
Вот только кошмаром Руперта была собственная мать. О, эти белые ноги, от которых он не мог оторвать глаз! Белые, красивые – нежные, без единой мозоли, – торчавшие из-под покрывала. Я помнила, как принц, увидев их, содрогнулся от ужаса. У меня в горле стоял ком, но я не смела заплакать. О чем думал Руперт, глядя на свою мать или, вернее, на то, что от нее осталось? Мне показалось, что его рука в моих ладонях дрожит.
– Когда проснетесь, – прошептала я, – сварю вам вкусного супа.
Тори и старик все еще не вернулись из кухни. Я слегка приподнялась со своего места, пытаясь понять, что их так задержало, но ничего не увидела.
Потом я оглянулась на Руперта, разметавшегося во сне по постели. Шестнадцать… Ему было уже шестнадцать, а значит, этой осенью он должен стать наследным принцем. Все меньше времени у меня оставалось до того момента, когда он превратится в чудовище из моих воспоминаний.
И все же, глядя на Руперта сейчас, я по-прежнему не могла вообразить, как этот хрупкий юноша станет кровавым тираном. Да, он был довольно капризным, иногда почти невыносимым…
Но вместе с тем он был таким… нормальным.
Так по-человечески страдал.
Примыкавшая прямо к спальне кухонька была совсем крохотной – в ней едва могли разойтись два человека. Допустим, я могла понять, почему этот старик беден, раз уж он не врач. Но как он связан с Рупертом?
Когда я вошла, старик сидел у кухонного стола, а Тори пристроилась у очага. По их позам я поняла, что они хорошо знакомы. Возможно, старик был знакомым не Руперта, а Тори?
Она повернулась на звук моих шагов и робко спросила:
– Ну как там его высочество?
– Уже лучше, – ответила я.
– Хорошо, – пробормотала она.
– Ну да, конечно, лучше ему, – сварливо перебил старик. – Как отбивной котлете!
Его слова заставили меня вспомнить о черной магии Руперта – мощной, но такой опасной. Руперт выкашлял столько крови!
– Если вы не черный маг, – спросила я, – как можете лечить его высочество?
– Лечил не я, а магический круг на кровати, – буркнул старик. – И круг этот не мной рисован.
По его голосу было понятно, что он не расположен к дальнейшей беседе, и я перевела взгляд на Тори. Она так и тряслась мелкой дрожью с тех пор, как старик испробовал магию на Руперте. Сняв свою мантилью, я подошла к Тори и завернула ее в теплую ткань.
– Я же испачкаю сажей, – слабо запротестовала она, глядя на меня из мантильи.
– Пачкай на здоровье, – улыбнулась я. – Она все равно уже испачкалась, пока я волокла на себе его высочество.
– Ох, – сказала она, опуская глаза. – Прости, Лари!
Раскаяние в ее голосе было таким искренним! Но я промолчала, не зная, что ответить. Я не злилась, просто была сбита с толку. Тори с Рупертом порой вели себя так, словно, кроме них двоих, в мире больше никого не существовало. До чего же крепкой была их связь! А тут я, с ее слов, заставляю Руперта меняться. Имела ли я вообще право так поступать? Но если перемены в Руперте и впрямь ключ к изменению моего ужасного будущего, то другого пути у меня не было и быть не может.
Видя, что я не отвечаю, Тори посмотрела на меня с тревогой и начала покусывать ноготь указательного пальца. Наклонившись, я нежно перехватила ее ладошку, как бы запрещая это делать:
– Все в порядке. Честное слово, я не сержусь.
– У тебя красивая душа, Лари, – тихо сказала она, глядя своими странными большими глазами.
– Спелись девки, вот холера, – буркнул старик, и на сей раз в его речи ясно слышался виллетанский акцент. Я присмотрелась и поняла, что он действительно виллетанец. Причем, скорее всего, из Арделла: кожа у старика была грубая, дубленая, какая бывает у людей, долго живущих у моря, а выход к морю в Королевстве Виллетан был именно в графстве Арделл.
Так или иначе, мне не нравился этот человек и его грубые речи, но я сказала себе: терпи. Врач он или нет, он спас Руперта.
– За лечение, между прочим, платить надо, – тем временем мрачно произнес старик, оглядывая нас с Тори из-под своих кустистых бровей.
– Вы же сказали, что не лечили Руперта! – возмутилась я, но Тори помотала головой:
– Лари, папа Фелипе так шутит!
Старик сердито цыкнул на Тори зубом:
– Ничего я не шучу!
– Ведь у вас и так много денег, папа Фелипе! – взмолилась Тори. Старик негодующе фыркнул, но замолк.
Вообще-то арделльцы мне никогда не нравились. Они все были какими-то изнеженными, слишком любили увеселения, внешний лоск – в то время как у нас в Бельфернийской империи добродетелью считались сдержанность и разумная умеренность.
– В любом случае, – сухо сказала я, – даже если вы лечили его высочество, с задачей явно еще не справились. Он же на ногах не стоит!
Старик вдруг мерзко ухмыльнулся, будто моя отповедь его чем-то позабавила:
– А коль не сможет – так большой беды не вижу. Все равно достанется на забаву вашему императору, как и его мамаша.
Я не понимала подобного грубого юмора. Тори наверняка посвятила этого старика в дворцовые тайны, недаром Руперт совсем не удивился, очнувшись в его лачуге. Зато я не помнила никакого арделльца по имени папа Фелипе в своей прошлой жизни! Но крепко усвоила, что с положением Руперта подобные шутки были плохи или вообще неуместны. Я видела подводную часть этого айсберга глазами Руперта – и, даже будучи его врагом, не могла не пожалеть его. Впрочем, наш император – эта жалкая пародия на человека, выдающая себя за отца Руперта, – не вызывал у меня никакого сочувствия.
