– Ты идешь со мной, – сказал я ему прямо.
– Я? – шатун прижал круглые уши. – А я‑то почему? Воно сколько нас тут молодцев добрых, любого выбирай!
– Не‑а, – я скрестил руки на груди. – Ты. Идешь. Со мной. Точка.
– Ох‑хо‑хо‑хо‑хо… – вздохнул Миша тяжко и протяжно, уложил морду на две лапы.
– Ладно, – я повернулся к собранию и поправил ремень автомата на плече. – И куда идти?
И все, кто был на поляне, от последней синицы до сохатого, как один повернули головы в одну и ту же сторону. Туда, где за частоколом вековых стволов лес густел и темнел, уходя в такую глухомань, куда я за все свои обходы не совался ни разу.
Откладывать было незачем, день только перевалил за середину, а тащиться в этакую глушь по темноте не хотелось ни мне, ни медведю.
Первый час дорога шла знакомым порядком. Бурелом, завалы, снежные шапки на упавших стволах. Потом лес начал меняться.
Ели пошли такие, каких я в жизни не видывал. Стволы в три обхвата, кора в трещинах глубиной с мою ладонь, а кроны смыкались где‑то в такой вышине, что снизу и не разглядеть. Под ними стоял вечный сумрак, и снега здесь лежало всего ничего, тонкая пороша поверх слежавшейся за десятилетия хвои. Миша сбавил шаг и ступал теперь осторожно, почти бесшумно, что для туши в полтонны было делом удивительным.
А потом появился туман, что тек между стволами на высоте человеческого роста ровными молочными лентами, и лент этих становилось все больше. Я поймал себя на том, что дышу через раз, а ладони сами вцепились в медвежью шерсть до побелевших костяшек.
Где‑то слева хихикнули.
Тоненько так, дробно, будто ребенок засмеялся в подушку. Я резко повернул голову на звук. Между дальними стволами скользнула тень, гибкая и длинная, и растворилась в молочной ленте тумана. Следом захихикали справа, уже двое. По коре ближней ели пробежал шелест, словно кто‑то провел растопыренной пятерней снизу вверх, и с ветки сорвалась струйка снега.
Я попытался всмотреться, чтобы увидеть хоть один след и понять, что за звери‑пересмешники над нами шутят, но пассивка молчала, хотя тени мелькали уже со всех сторон, и следов на пороше эти тени, между прочим, не оставляли вовсе.
– Миш, – тихо позвал я. – Ты их видишь?
– Вижу, – так же тихо отозвался шатун, не поворачивая головы. – Ты, егерюшка, не гляди на них подолгу. Здесь хозяева не мы.
Совет был дельный. Я уставился медведю в затылок и стал считать шаги.
Хихиканье провожало нас еще с полчаса, то отставая, то забегая вперед, а потом разом стихло как отрезало. Туман расступился, и Миша встал.
Впереди, между четырьмя исполинскими елями возвышался шалаш. Только слово это подходило ему так же, как слово «сарайчик» подходит собору. Громадина метров восьми в высоту, сплетенная из живых ветвей, лоз и целых молодых стволов, согнутых дугами. Ветви переплетались плотно, внахлест, и нигде я не заметил ни единого сруба или спила. Дерево здесь никто не рубил. Его уговорили так вырасти.
Темный проем входа прикрывала дверь, плетеная, легкая, и она едва заметно покачивалась на самодельных петлях из скрученных лоз. За дверью стояла непроглядная темень.
Я сполз с Мишиной спины. Ноги после долгой езды затекли и держали плоховато, пришлось размять колени.
– Ну что, идем знакомиться, – сказал я вслух больше для собственной храбрости, и двинулся к проему.
Миша засопел позади и остался стоять где стоял.
Снег и хвоя мягко проседали под ботинками. Пять шагов. Четыре. Три. Я протянул руку к плетеной створке.
До входа оставалось всего два шага, когда дверь рывком распахнулась мне навстречу.
В лицо ударил порыв ветра, а следом из проема повалила густая как деготь тьма. Она растекалась по поляне, глотая стволы, шалаш и белизну снега. Я попытался отшагнуть назад и не смог. Ноги стояли как вкопанные, будто вросли. Я опустил глаза.
Ноги и вправду вросли. Из‑под хвои и снега показались плетущиеся корни и оплели мои ботинки до самых голеней, надежно срастив меня с местом.
Я рванулся, дернул правой ногой, левой. Корни даже не скрипнули.
– Миша!.. – сипло позвал я и обернулся через плечо.
Медведь стоял в пяти шагах позади, по пояс оплетенный такими же корнями, и на его морде застыло настолько по‑человечьи ошарашенное выражение, что в любой другой ситуации я бы расхохотался.
А потом тьма перед нами сгустилась окончательно, сожрав последние остатки дневного света.
И в этой темноте, на высоте двух метров, зажглись два красных глаза.
