Сломанная жена генерала дракона (СИ) - Юраш Кристина

Боль ударила так, что я едва не закричала.

Опустилась на край кровати — не своей, чужой.

Глава 24. Цепной пес

Дрожащими пальцами я щёлкнула одним из камней на браслете.

Там, под рубином, лежал серебристый порошок, искрящийся магией — не той, что лечит, а той, что выжигает магию изнутри. Пыльца, способная убить дракона внутри.

Я осмотрелась.

Комната молчала.

Но я чувствовала, словно она смотрит на меня с осуждением. Эти кресла и эти стены помнят, как меня принесли сюда. Как поили бульоном, как поддерживали, как окружили заботой.

Я закрыла камень, будто пряча не яд, а себя.

Муж действительно любит меня.

Но его любовь — как меч: острый, прекрасный, безжалостный.

Он целовал мои пальцы — и в тот же вечер планировал, как лишить генерала драконьей сущности.

«Тише, не паникуй. Мы никого не убиваем. Генерал будет жив. Просто безоружен. Вот и всё! Разве плохо выбить клинок из рук врага? До того, как он коснется твоего горла? Мы просто выбиваем клинок. Мы никого не убиваем», — прошептала я, словно пытаясь придать себе решимости.

Я снова открыла камень.

Серый порошок мерцал — не зловеще, а соблазнительно.

Первая доза.

Пальцы дрожали.

Сердце стучало в кончиках пальцев, в горле, в висках.

И в этот миг я увидела будущее. То самое, которого так боялась.

Генерал входит в наш дом.

Как враг.

Как палач.

В день, когда над столицей приспущены знамёна, а в воздухе — соболезнования и траур в связи со смертью его величества.

Я стою на коленях. Умоляю: «Пощади нас. Меня. Ребёнка, если он будет…»

И смотрю в его серые глаза — стальные, непробиваемые.

И вижу ответ.

Нет. Пощады не будет.

Может, действительно стоит отнять у него оружие, пока оно не обернулось против меня?

Но тут же — другая мысль, тонкая, как нить: «А что, если он откажется выполнять приказ? Что, если ему понадобятся доказательства измены? Что, если он поверит мне?»

Нет.

Генерал есть генерал. Он разрушает крепости. Не спасает пленных. Для него мы — не люди.

Мы — просто очередная угроза. Угроза спокойствию. Угроза короне. Угроза всему.

Я закрыла камень.

Положила руку поверх браслета.

И поняла: всё изменилось.

Не когда я вспомнила.

Не когда я прочитала письмо.

А сейчас.

В этот миг.

Когда я выбрала — не между любовью и долгом.

А между страхом и надеждой.

Я подошла к двери и замерла.

Кто ты? Генерал Моравиа?

Цепной пёс…

Или тот, кто осмелился услышать мой крик сквозь завывание вьюги?

Глава 25. Это не игрушки!

Я решила дать себе день.

Один день — чтобы не думать, не выбирать, не быть чьей-то женой, чьей-то жертвой, чьим-то оружием.

Просто… быть. И уже по его итогу принять окончательное решение.

Ужин подали ровно в восемь — тихо, без лишних глаз. Служанка поставила поднос и исчезла, будто боялась нарушить хрупкое равновесие между мной и моей болью.

Я ела медленно, почти механически, чувствуя, как тепло бульона растекается по телу, но не достигает души.

Потом — ванна, в которую мне помогли забраться сразу три служанки. Потом — ночное платье из тонкого льна. Потом — постель.

Но сон не шёл.

Вместо него — голос Лиотара:

«Генерал будет жив. Просто безоружен. Вот и всё».

И голос генерала, тихий, почти ласковый:

«Вы не обязаны быть сильной каждую секунду. Особенно — когда никто не видит».

Я лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию дома. К тиканью часов. К шелесту метели за окном — той самой, что когда-то хотела похоронить меня под снегом.

И только сейчас поняла: я не помню времени, когда не боялась.

С того самого момента, как открыла глаза в этом теле — страх был моим первым дыханием. Страх ошибиться. Страх быть отвергнутой.

Даже сейчас, в тепле, под одеялом, пальцы сами сжимались в кулаки — будто всё ещё цеплялись за край оврага. Даже сейчас, в тишине, сердце билось не от жизни, а от ожидания удара.

Липкий, холодный страх, который накатывал даже тогда, когда солнце светит ярко, день обещает быть чудесным, платье — роскошно, завтрак — объедение, а муж — нежен.

Даже когда всё хорошо, этот страх никуда не уходит. Он просто забивается в какие-то темные уголки души. И снова ждет момента, чтобы выбраться наружу.

Встать комом в горле.

Превратиться в дрожание пальцев.

В суету мыслей.

Утром я не встала сразу.

Я долго сидела на краю кровати, глядя на трость, что лежала у изголовья, как страж.

Медленно, будто совершая тайный ритуал, я провела пальцем по рукояти. Нажала на рубин.

Щёлк.

Лезвие выскользнуло — тонкое, холодное, безмолвное.

Я коснулась его кончиком пальца.

Не порезала. Просто почувствовала.

Вот почему я так хотела эту трость.

Не ради элегантности. Не ради моды.

А потому что впервые за всё это время я почувствовала, что у меня есть шанс. Шанс защитить себя.

Не мольба. Не слёзы. Не надежда, что кто-то услышит мой крик.

А холодная сталь.

Я с невероятным трудом встала. Оперлась на спинку кровати. Замахнулась — не как убийца, а как девочка, которая впервые держит в руках не веер, а право на защиту.

Ш-ш-шх!

Лезвие впилось в подушку.

И в этот миг в голове пронеслось: «А если бы это был он? Если бы я ударила не подушку, а его шею — прямо там, где пульс бьётся под кожей?»

Перья взлетели.

А я… я почувствовала облегчение.

И от этого мне стало страшнее, чем от самой метели.

И в этот миг я испугалась.

Не того, что порезала подушку.

А того, что мне понравилось. Мне понравилось, как мой извечный страх отступил. На секунду он разжал свои когти, давая мне возможность сделать свободный вдох.

Я быстро спрятала лезвие обратно, будто оно могло выдать мои мысли. Сердце колотилось так, будто я только что совершила преступление.

«Надо перевернуть подушку, — подумала я, понимая, что как-то не очень вежливо портить чужое имущество. — чтобы никто не заметил…»

Я попыталась ее перевернуть, но перья вывалились на пол — медленно, неотвратимо, как приговор.

В этот момент дверь открылась.

Я замерла.

На пороге стоял генерал.

В алом мундире, будто в крови.

Собственной величественной персоной. Мундир расстёгнут у горла.

Рубашка — белая, но не идеальная: ворот смят, будто он провёл бессонную ночь.

“Цепной пес короля!”, — прошила меня мысль, когда я посмотрела на него не как на спасителя.

А как на палача.

И в то же мгновение я вспомнила: это тот самый алый мундир, в который я вжалась на пороге смерти. Те самые золотые пуговицы, которые я сжимала замерзшими пальцами. То самое сердце, чьи глухие удары заставляли меня не сдаваться.

Цепной пёс? Или тот, кто дёрнул цепь посильнее, чтобы вытащить меня из снега?

Взгляд генерала скользнул по комнате — по перьям на полу, по моим пальцам, всё ещё сжимающим трость, по моему лицу, где, наверное, читался ужас.

Я ждала гнева. Ждала: «Вы что творите в моём доме?» Ждала: «Это не игрушка!»

Но генерал… усмехнулся.

— Я тоже в детстве тренировался на подушках, — сказал он, входя в комнату. Голос — тёплый, почти насмешливый. — Правда, моя няня неделю не разговаривала со мной после того, как я превратил её любимую подушку в снегопад.

Он остановился в паре шагов. Посмотрел на меня — не как на больную, не как на гостью, не как на «жену Алуа».

А как на равную.

— Мне кажется, — добавил он тише, — что рано или поздно ты покалечишься. Есть у меня такое предчувствие.

Я сглотнула. Он перешел на «ты». И это было странным.

— Так что, — продолжил генерал, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, почти драконье, — придётся дать тебе пару уроков.

— Уроков? Мне? — вырвалось у меня. Мои глаза расширились от удивления.