Мои нити, что я спряла в монастыре — хорошие и прочные. Тоньше, чем те, что были представлены на ярмарке.
А если сделать нити еще тоньше? Из них может получиться невесомая, легкая ткань. Например, муслин.
— Что там у тебя? — низкий мужской голос прерывает мои мысли.
Я поднимаю голову и вижу перед высокого мужчину, который одет по-простому: длинный кафтан, сапоги. Внимательный умный взгляд тёмных глаз, небольшая борода, которая придает возраст. Хотя, если присмотреться, без нее он казался бы совсем молодым: лет двадцать, не больше.
— Пряжа… вот, — показываю на корзину, отчего-то в горле пересыхает: такая энергия от этого человека исходит, что поневоле теряешься.
— Вижу, — чуть улыбается мужчина, протягивает руку и пропускает мои нити через пальцы. — Прочная.
— Прочная, хорошая, лучше не найдете, — бойко подхватывает Лиза, вызывая улыбку у нас улыбку.
— Не спорю. В нитях я разбираюсь, — и затем мужчина протягивает мне руку: — Прохор Морозов. У меня небольшая ткацкая мастерская, и я ищу хорошие нити. Хочу сделать толстую прочную ткань, а затем окрасить ее.
— Думаю, мои нити вам подойдут.
— Здесь вам за них не предложат больше пяти золотых. Семь — максимум, что вы сможете выторговать. Я дам вам десять, но при условии, что через неделю вы снова принесете полную корзину нитей.
Не могу поверить в то, что слышу. Нет, я надеялась, что все у нас получится, но чтобы так…
— По рукам, — киваю я.
Прохор расплачивается с нами и спешно уходит. А мы же еще бродим по ярмарке: любуемся красивыми платками, мехами, безделушками.
В монастырь возвращаемся тем же путем: со Степаном, в самом радостном настроении.
Я бегу к матери-настоятельнице и показываю заработок: девять золотых она забирает себе, один остается у меня. Немного, но лиха беда начало. Я получаю благословение на дальнейшую работу.
И она у нас кипит всю ближайшую неделю. Настолько, что я обучаю и подключаю Лизу: она работает в первой половине дня, затем ее сменяет сестра Агафья, а вечером и до зари несу пост я.
К концу недели пряжи у нас в два раза больше, чем хотел купить Прохор, но этот излишек можно тоже продать. А на вырученные средства закупить еще льна для пряжи: те запасы, что хранились в пристройке, мы сработали под чистую.
Весело болтая со Степаном, мы вновь приезжаем на ярмарку, где нас тотчас же находит Прохор: будто ждал.
— Сделали? — с азартом спрашивает он нас вместо приветствия.
— Конечно, — показываю на корзины. — Как тебе наши нити в работе?
— Отлично! — восклицает мужчина. — Беру всю вашу пряжу.
Нити из наших корзин перекочевывают в повозку Прохора, а мой потайной кармашек заметно тяжелеет под горстью двадцати золотых монет.
— А это, — Прохор протягивает сребреник Лизе, — маленькой мастерице на сласти, — а потом обращается уже ко мне: — Через неделю на том же месте?
Киваю Прохору, и мы прощаемся с ним.
— Ну что, пойдем за сластями? — тяну Лизу обратно на ярмарку.
Мы идем вдоль рядов: мне необходимо пополнить запасы льна. А еще я высматриваю тех, кто продает безделушки и посуду из дерева. Я прихватила с собой пару эскизов: идея усовершенствовать прядильную машину, что стоит в монастыре, не покидает меня. Осталось лишь найти того, кто сможет изготовить нужные детали.
Набив полные корзины, оставляю Лизу около лавки с кренделями и леденцами. Сама отхожу к другой: там, где продают новые деревянные веретена для прялок. Разворачиваю свой эскиз.
— Сможете такую деталь сделать? — показываю продавцу.
Мужчина задумчиво почесывает длинную окладистую бороду.
— Надо подумать, покумекать… — произносит наконец он. — Оставляй, и приходи через недельку.
— А что по оплате?
— Пока ничего, — пожимает плечами он. — Как сделаю, посмотришь. Ежели устроит — там и решим.
На том мы и расстаемся.
Я разворачиваюсь, ища глазами Лизу.
Но неожиданно натыкаюсь на другую знакомую фигуру, лицо… Лицо, которое я предпочла бы забыть и никогда больше не видеть.,
Прямо в паре метров от меня стоит Мария, мать Всеслава. В темном длинном платье, расшитом камнями. Руки ее спрятаны в меховую муфту. Она скользит скучающим, пренебрежительным взглядом по толпе и вдруг поворачивает голову ко мне.
А у меня внутри кровь застывает. К ногам будто гири прирастают. Я попалась…
Дорогие читатели! Я от души поздравляю Вас со всеми наступившими и грядущими праздниками! Мира нам всем, здоровья и благополучия. Пусть все задуманное осуществится!
6.1
Так мне кажется на первый взгляд.
Но я стараюсь взять себя в руки, разворачиваюсь вновь и быстро ухожу в противоположную от Марии сторону. В конце концов, народу на ярмарке много: я могу затеряться в толпе. Если бы не Лиза… За дочкой нужно вернуться!
Стараюсь выровнять дыхание и унять страх. Все хорошо, уговариваю себя. Могла ли Мария узнать меня? Едва ли. Натягиваю пониже чёрный платок, которым покрыта моя голова. В такой одежде — закрытом темном платье, с полностью убранными под ткань волосами, видно только мое лицо.
Даже если она мельком увидела меня, вполне может решить, что обозналась.
Делаю осторожные шаги, обхожу прохожих, стараясь затеряться в толпе. Нахожу наконец Лизу: она уже выбрала себе леденцы и теперь осматривается по сторонам в поисках меня.
А Мария?
Нахожу ее глазами. Сделать это совсем несложно: ее статная фигура, богатое одеяние сильно выделяется среди простого люда. Она идет от прилавка к прилавку гордой походкой в окружении стражников, что расчищают ей дорогу.
Кажется, Мария и впрямь не поняла, кого увидела, столкнувшись глазами со мной. По крайней мере поведение ее не изменилось, она не приказала стражникам искать беглянку.
Хватаю Лизу за локоток:
— Уходим, быстро!
Если дочка и удивлена, то вида не показывает: следует за мной. Мы почти у цели, почти покинули ярмарку.
Как вдруг чувствую, как кто-то жестко хватает за плечо.
— Куда торопишься, красавица?
Корзины с льном едва не выпадают из ослабевших вмиг рук, но я цепляюсь в ручки изо всех сил, до побелевших костяшек.
Медленно оборачиваюсь.
Перед нами стоит совершенно незнакомый мужчина: простая подпоясанная рубаха, штаны да драные сапоги. Это не стражник, и конечно, не Мария.
— Вы обознались, — запинаясь произношу я.
От незнакомца разит хмелем. Еще бы: едва ли кто-либо в трезвом уме решил бы пристать к девушкам в одежде почти что монашек.
Спешим с Лизой прочь, и до приезда Степана отсиживаемся в тени деревьев. Я рассказываю дочке о неожиданной пугающей встрече.
— Возможно, нам пока не стоит появляться на ярмарке, — подытоживаю я.
Лиза заметно расстроена, ведь ярмарка для нас — как глоток свежего воздуха.
— Надо набраться терпения, милая, — успокаиваю дочку. — Накопим монет, уедем подальше от этих мест.
Но сказать одно, а сделать совсем другое.
Следующая неделя в монастыре за работой на прядильной машине проходит тяжелее. Лизин энтузиазм слегка угас, Агафья и вовсе признается, что труд этот нелегок. А ведь у нее и без прядильной машины забот в монастыре хватает.
Рада лишь мать-настоятельница. Из двадцати золотых, что получила я на ярмарке, пять я заплатила за лён, а из оставшихся пятнадцати в нашем с Лизой кармане остается лишь три.
— Два золотых за работу тебе, — говорит мне мать-настоятельница. — И один дочке твоей. Так будет справедливо.
Я крепко задумываюсь: много ли мы накопим такими темпами? Долго ли я смогу работать и днем в монастыре, и ночью — за прялкой?
Трудные времена заставляют меня усиленно искать выход и думать, думать…
В следующие выходные я все-таки решаю ехать на ярмарку: кроме прочего, мне нужно забрать свои эскизы для новой машины.
— Значит, мне на ярмарку нельзя? — дуется Лиза, глядя на то, как я плотно обматываю в платок почти все лицо.
