— Если мы отправимся вдвоем, шанс нас узнать возрастает, — терпеливо объясняю я. — К тому же я хочу попробовать договориться с Прохором, чтобы он сам забирал у нас нити. Тогда мы можем и не ездить на ярмарку.
— Весело, — тяжело вздыхает Лиза и закатывает глаза. — Надоело сидеть тут безвылазно.
— Лиз, давай мы не будем ссориться, — обнимаю дочку. — Лучше пересидеть в монастыре сейчас, чем попасться и сидеть уже совсем в другом месте.
— Я понимаю, мам, — голос дочки срывается. — Все понимаю. Кроме одного: за что нам такие испытания? Дурацкий мир, дурацкие законы!
Не знаю, что ответить дочке, понимая ее негодование. Мне, как взрослой женщине, возможно легче даются перемены: я все-таки уже закалена жизнью. А вот дочке…
— Надо просто жить, надеяться и верить, — пытаюсь, как могу ее успокоить. — Если что-то случается, значит, это для чего-то нужно. Просто нам пока не открылось, для чего именно. Выше нос, Лиз. Привезти тебе леденцов с ярмарки?
Дочка кивает, утирая слезы. И я, скрепя сердцем, отрываюсь от нее. Степан уже наверняка заждался меня.
— Я мигом, — обещаю ей и выхожу из нашей кельи.
Поездка на ярмарку выдается плодотворной.
По моим эскизам умельцы изготовили нужные мне детали, повторив их точь-в-точь. И это была замечательная весть. Правда, за эти детали мне пришлось отдать честно накопленные золотые, все три.
Прохор уже ждал меня в нашем месте. Заметив меня, увешанную со всех сторон — корзинами с нитями и деревянными деталями, бросается на помощь.
— Что-то ты интересное прикупила, Ольга, — зачетает он мои детали, перекладывая их из моих рук в свои.
— Да, — киваю ему. — Идея есть одна, как сделать нити тоньше, не теряя при этом прочности.
Глаза Прохора загораются интересом.
— Что же, можно будет и ткань новую из них сделать?
Киваю ему в ответ.
— Можно, отчего же нет. Только ты, Прохор, в следующие выходные сам к монастырю приезжай за нитями. Хорошо?
На том мы с ним и договариваемся.
Следующая неделя пролетает для меня как один миг. Я разрываюсь между монастырским огородом, прядением, да еще пытаюсь приладить новую конструкцию, чтобы сделать тончайшие нити.
К выходным сил у меня почти совсем не остается, поэтому я безгранично рада, когда Прохор приезжает за нитями сам.
— Вот что получилось, — показываю ему новую пряжу. — Это пока промежуточный вариант, но его уже можно взять в работу.
— Отлично, Ольга, — Прохор аккуратно берет нити и укладывает их в свою повозку. — Если получится новая, хорошая ткань, мы с тобой бедствовать не будем.
Конечно, если бы мне не приходилось отдавать львиную долю выручки матери-настоятельнице, моя прибыль ощутимо возросла. Однако, не стоило забывать, что прядильная машина, на которой я работаю, принадлежит монастырю.
Прохор отсчитывает как и прежде двадцать золотых, а затем накидывает еще пять.
— А это, — он протягивает небольшой кулек, — для маленькой мастерицы, Златы.
Внутри лежат красивые бусы да разные леденцы.
— Не стоит, — хочу вернуть ему подарок, ведь неудобно как-то, правда.
— Оставь, — отсекает Прохор, — я ведь от чистого сердца. И без злого умысла, не подумай.
Вздохнув, подарок я беру. Прячу его в складках платья, и, попрощавшись, иду к матери-настоятельнице: с отчетом да выручкой.
— Ольга, ты хороший работник, — говорит она, — не зря я приютила тебя с сестрой, да тайну твою не раскрыла. Хорошей монетой ты мне платишь.
— Спасибо, — киваю, не понимая, к чему затеян этот разговор, да еще с упоминанием нашей тайны.
— Я тут подумала, стоят ли стены, что вас приютили, благодарности? Крыша, например, под которой вы живете, давно уже требует ремонта, — мать-настоятельница встает напротив меня, смотрит глаза в глаза строгим взглядом. — А потому пока все золотые я забираю. Спасибо, трудишься ты честно. Продолжай в том же духе.
6.2
Первое, чего хочется после этих слов, забрать Лизу и свои нехитрые пожитки, и уйти куда глаза глядят.
Несправедливость положения, в котором я оказалась, жутко бесит!
Но тут накатывает бессилие. Куда идти? Где искать крышу над головой?
Ответов на эти вопросы у меня пока нет. А потому я отсчитываю двадцать монет и кладу их на стол, под пристальным взглядом матери-настоятельницы.
— Ольга, Ольга, — назидательно качает головой она, — разве ты забыла, что сверху все видно? Те пять золотых, что тебе дали помимо прочих, нужно отдать тоже.
Молчу, осознавая всю неприглядность ситуации. Ведь если мать-настоятельница знает на пересчет, сколько золотых отдал мне Прохор за работу, значит я нахожусь под пристальным вниманием.
— Олюшка, — дожимает меня женщина, — мы дали тебе кров, пищу, занятие опять же. Чего же тебе еще желать?
Например, будущего для себя и дочки… Но вслух я, конечно, это не озвучиваю.
— Вот, — высыпаю оставшиеся монеты, все до единой, — но впредь я хочу хоть что-то получать за свой труд. Прядильную машину, что стоит в пристройке, я усовершенствовала, и буду дальше это делать. Но разве у меня не должно быть для этого стимула?
— О, как заговорила, — усмехается мать-настоятельница. — Давно ли голову подняла и стала смелой? Коли возникать будешь — я вмиг пристройку закрою, и не видать тебе тогда прядильной машины. А ежели работать честно будешь, посмотрим. Глядишь, и договоримся до чего.
Отчего-то мне кажется, что едва ли я с матерью-настоятельницей договорюсь. Услышав звон монет, она, увы, забывает про совесть.
В следующие выходные Прохор, приехав забирать ткань, словно чувствует мое настроение:
— Ольга, что-то ты грустна в последнее время, — проницательно замечает он. — Что тревожит тебя? Дела наши в гору идут, ткань новая пришлась по вкусу. У меня, знаешь, сколько заказов на нее?
— Это хорошо, — киваю мужчине. — А я… Устала просто. Отдохну немного и пройдет.
Но Прохора такой ответ видно не устраивает:
— Ольга, в моей ткацкой мастерской я найду вам с сестрой комнату. Соорудим прядильную машину, будете работать там. Найдем тебе помощников. Такие умелицы, как ты, на вес золота. Соглашайся, а? И ничего не бойся.
И говорит он это так легко, так просто… Ах, если бы все так и случилось.
— Неожиданно, — удивляюсь, как у Прохора получается так хорошо найти суть проблемы. — Заманчиво твое предложение, но мне надо подумать.
— Ты кого-то боишься? — продолжает допытываться он. — Матери-настоятельницы?
— Не только… — признаюсь я. Допустим, с ней я могла бы договориться. Но как быть с тем, что князь Всеслав, бывший муж, возможно также ищет наши следы?
— Хорошо, Ольга, настаивать не буду, — улыбается Прохор. — Но прошу, подумай хорошенько. И до встречи!
Он уезжает, оставляя меня в глубоких раздумьях.
А мать-настоятельница уже ждет меня, и шагу не дает ступить. Боится, что монеты спрячу, понимаю я.
— Все до одной? — с прищуром смотрит она, когда я отдаю все золотые.
— Да, — так и есть.
— Умница, Ольга. Лучше нам дружить.
Пожалуй, именно эти ее слова и толкают меня на то, чтобы согласится на предложение Прохора. Нельзя называть дружбой то, как один человек безвозмездно использует труд другого.
— Лиз, ты как смотришь на то, чтобы нам переехать? — спрашиваю дочку в один из вечеров.
— Ты серьезно? — Лиза даже подскакивает на деревянной койке, что служит нам кроватью. — А куда? А вообще, я за!
Я кратко рассказываю Лизе о наших возможных планах.
— Но для начала мне еще раз нужно все детально обсудить с Прохором. Где именно мы будем жить, на каких условиях, — еще в одну кабалу я попасть просто не могу, поэтому некоторые моменты лучше прояснить на берегу. — Потом нужно будет поговорить с матерью-настоятельницей…
— У-у-у, — тянет Лиза, — думаешь она так легко нас отпустит?
— Не думаю, что легко. Но придется договариваться. Мы же свободные, в конце концов.
В ту ночь мы засыпаем довольные и взволнованные предстоящими переменами.
