Васильки для попаданки (СИ) - Иконникова Ольга

Поэтому я осторожно написала, что хочу задержаться в поместье еще на несколько дней. И что непременно сообщу, как только мне потребуется карета.

Рассказывать родителям и тете о делах поместья я не посчитала нужным — если они не интересовали их прежде, то вряд ли заинтересовали бы и сейчас. Тем более, что не обо всех делах можно было рассказывать в принципе.

Я не решилась передать поздравления будущим молодоженам, подумав, что это насторожит отца. Пусть он пребывает в уверенности, что я вернусь домой до церемонии.

Запечатав письмо, я вручила его ожидавшему ответ курьеру.

— В добром ли здравии пребывают господин барон, госпожа баронесса и мадемуазель Бювар? — спросила Селестин, когда я пришла к ней на кухню.

— Да, благодарю вас! — откликнулась я. — А теперь, быть может, вы отведете меня на чердак? Нам нужно найти что-то более-менее ценное для продажи.

Она сокрушенно вздохнула, но всё же вытерла о передник руки и повела меня сначала к парадной лестнице на верхние этажи, а после и к узкой лестнице, что вела на чердак.

— Там очень пыльно, мадемуазель! — предупредила она, оглянувшись. — Вы же понимаете, мне было некогда заниматься еще и чердаком.

Неужели она думала, что я упрекну ее за это? И я заверила ее, что всё прекрасно понимаю.

Она распахнула дверь, и мы обе поморщились от скрипа петель, которые давным-давно никто не смазывал.

Мы взяли с собой масляную лампу, но ее света была явно недостаточно, чтобы осветить всё помещение. Впрочем, вблизи хоть и узких, но довольно высоких окон было светло. И именно с этих мест я и решила начать.

Но стоило нам сделать всего несколько шагов, как я чихнула — раз, другой, третий.

— Всё это от пыли, мадемуазель! — разволновалась Селестин. — Давайте я сначала попробую навести здесь порядок!

Но взваливать на нее еще и эту работу было бы несправедливо. Она и так исполняла слишком много обязанностей за слишком небольшую плату.

— Ничего, Селестин, я сейчас привыкну!

И действительно, вскоре я перестала чихать. Аллергии на пыль у меня никогда не было, и я порадовалась, что ее не было и у настоящей Даниэлы Лозен.

Мы начали с большого сундука, что стоял у окна, выходившего на задний двор. В нём было много шуб и прочей теплой одежды. Когда-то наверняка эти наряды были верхом роскоши, но сейчас, слежавшиеся и изъеденные молью, они представляли собой весьма жалкое зрелище.

— Я выкину всё это, мадемуазель! — заверила меня экономка. — Вернее, вынесу на улицу и сожгу.

В другом сундуке оказались старые гардины. Моль не сочла их достойной своего внимания, но это не сильно исправило ситуацию. Ткань выцвела, должно быть, еще тогда, когда шторы висели на окнах. И сейчас она годилась лишь на то, чтобы использоваться в качестве тряпок для уборки. И даже для этого подходила не слишком сильно, поскольку была жесткой и плохо впитывала влагу.

Чуть поодаль стояли прикрытые чехлами картины. И когда я открыла и повернула к свету одну из них, то с моих уст сорвался восхищенный вздох.

Это был прелестный пейзаж, где на фоне бескрайних золотых полей был хорошо узнаваем тот самый дом, в котором мы находились. И написана картина была явно очень давно настоящим мастером.

И если и остальные картины были столь же старинными и в этом мире ценились так же, как и в том, в котором я родилась, то они могли стать отличным товаром!

Глава 16. Встреча со старостами

Старосты, как и обещал месье Браун, прибыли в Мансфилд через два дня. Их было трое, и я еще до того, как управляющий их представил, поняла, кто из них был старостой самой большой деревни.

Месье Том Тасьен, староста деревни Валанже, и был одет, и держался совсем по-другому. Явно новый сюртук из хорошего материала, блестящие кожаные сапоги и пенсне на мясистом носу. Причем со зрением, кажется, у него было всё в порядке, а очки нужны ему были лишь для того, чтобы подчеркнуть, что у него хватает на них денег.

Ему было лет сорок, и он был среднего роста, полноватый, с гладким, лоснящимся от пота лицом.

И поклонился он мне не так низко, как двое других, сразу обозначив свое более высокое по сравнению с ними положение.

А мне стало интересно, как изменился его доход за то время, что Мансфилд нес убытки.

Питер Кулон, староста деревни Ганьяк, был уже пожилым человеком, с седыми волосами и бородой. Он смотрел на меня настороженно и, кажется, сам еще не понял, рад он моему приезду сюда или нет.

А вот третий староста, из деревни Ла-Понс, был не старше тридцати лет, и его приятное, идеально выбритое лицо было озарено приветливой улыбкой.

— Я Ноэн Чизар, госпожа, и я счастлив, что в Мансфилде вновь появилась хозяйка!

Он единственный поприветствовал меня столь дружелюбно, и я улыбнулась ему в ответ.

Я сама хотела рассказать им о своей идее распахать луга и засеять их пшеницей, но месье Браун, кажется, всё-таки проговорился. Потому что как только я начала рассказ, то сразу поняла, что всё это им уже известно.

Нет, я не была разочарована болтливостью управляющего. Может быть, даже хорошо, что он начал этот разговор с ними раньше, и у них было время над этим подумать.

Но я была разочарована их реакцией на мои слова. Теперь их лица выражали столь явное сомнение, что у меня опустились руки. Если они не верили мне сейчас, то какой смысл был начинать это дело. Без их помощи я не справлюсь. И если они не захотят участвовать в этом проекте, то сама я встать за плуг или соху не смогу.

— Простите, госпожа, но это невозможно! — сказал Тасьен, когда я замолчала. — И я полагаю, вы сами понимаете это.

Они с Брауном переглянулись, и это послужило дополнительным подтверждением того, что эту тему они уже обсудили.

— Что именно кажется вам невозможным? — холодно уточнила я.

— Это незаконно, госпожа! — сказал он то, что я действительно знала и сама. — До тех пор, пока герцог Данвиль не разрешит нам распахать луга и превратить их в поля, мы не можем этого делать.

Да, это было записано в законе герцогства Данвиль. Но в нынешних условиях такой запрет казался абсурдным.

— Не сомневаюсь, что герцог Данвиль охотно разрешил бы нам это, — с трудом сохраняя спокойствие, возразила я. — Ведь узнай он о том, что плодородные земли оказались затопленными, он и сам захотел бы их чем-то заменить. Но проблема в том, что мы не знаем, где находится его светлость и не можем получить его разрешение.

— Именно так, госпожа, — согласился Тасьен. — Поэтому нам надлежит отказаться от этой затеи и ожидать возвращения герцога.

— А если он не вернется? — воскликнула я. — Что будет с этой провинцией, если она не восстановит свои пшеничные поля? Насколько я понимаю, кроме как зерном, торговать нам особо нечем?

На глазах у меня появились слёзы, а губы задрожали. И заметив это, месье Браун поспешил вмешаться в разговор:

— Мы заботимся, прежде всего, о вас, мадемуазель Лозен! Ведь именно вас обвинят в том, что вы нарушили закон. И всё может закончиться тем, что у вас отберут поместье.

Да, я понимала и это. Впрочем, даже если мы решим придерживаться закона, это всё равно не позволит нам сохранить поместье. Папеньке нечем будет расплачиваться по закладной, и Мансфилд перейдет к банку или другим кредиторам.

— Тогда что предлагаете вы сами? — спросила я управляющего. — Как еще мы можем заработать денег? Может быть, на этих роскошных лугах можно пасти коров и лошадей, которыми мы потом тоже могли бы торговать? Или продавать лес?

Он посмотрел на меня как на неразумного ребенка, и я почувствовала, что краснею.

— Простите, мадемуазель, но это тоже невозможно, — и для убедительности он даже покачал головой. — Мы всегда продавали только зерно и неплохо на этом зарабатывали. А чтобы разводить коров или лошадей, их нужно сначала закупить. Это можно было бы сделать несколько лет назад, но сейчас на это у нас уже нет средств. Что же касается леса, то в Данвиле и соседних провинциях этот лес есть в каждом поместье, и тут его никто не станет покупать. А отправлять его на другой конец страны слишком накладно.