Знахарь VII (СИ) - Шимуро Павел

За спиной была тишина, потом раздались шаги — тяжёлые, на расстоянии.

Я обернулся.

Варган стоял в проёме ворот. Копьё в руке, тело развёрнуто вполоборота. Его взгляд прошёл по мне, по моим рукам, по серебристым прожилкам, горящим бордовым в ярком свете кристаллов, и остановился на побеге, торчащем из земли.

За его спиной лица — двадцать, может больше. Бледные в бело-синем свечении, с расширенными глазами, прижатые к створкам ворот, к частоколу, друг к другу. Горт стоял ближе всех, черепок в одной руке, уголёк в другой, и он записывал даже сейчас, стоя. Лис выглядывал из-за плеча Нура, и его глаза были круглыми. Аскер стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, лицо непроницаемое, словно здесь ничего не происходило.

Они видели всё — серебряные руки Лекаря, серебристый корень у его ног и пульсацию, бившую синхронно.

Мои руки вспыхнули бордовым одновременно с побегом. Совпадение, видимое невооружённым глазом, очевидное, как совпадение ударов двух барабанов.

Варган не шевелился. Он смотрел.

Я стоял на коленях перед серебристым корнем, и серебряные прожилки на моих руках пульсировали в точном унисоне с ним, и кристаллы на деревьях горели ярче, чем когда-либо.

Глава 4

Побег вырос.

Я увидел это с двадцати шагов, ещё не дойдя до ворот. Вчера вечером серебристый отросток торчал из земли на три-четыре сантиметра. Сейчас он стоял в ладонь высотой и толщиной в два пальца. Бордовые капилляры ветвились по полупрозрачной кожице так отчётливо, что в утреннем свете каждый сосуд читался, как линия на анатомическом атласе.

Вокруг побега трава была другого цвета. Я не сразу понял, что именно изменилось, потому что привык к блёклой зелени подлеска, и серому мху на стволах. А здесь, в радиусе пяти-шести метров от точки, где отросток пробил грунт, всё выглядело так, словно кто-то добавил насыщенности к выцветшей фотографии. Мох на двух ближайших стволах из серого стал густо-зелёным с бурым отливом. Трава у корней поднялась на палец выше, чем вчера. Кристаллы на коре горели ярким синим цветом.

Я присел на корточки, снял перчатку с левой руки и приложил ладонь к земле рядом с побегом. Серебряные нити на ладони отозвались мгновенно, вспыхнув бордовым, и мир раскрылся.

Три боковых корешка. За ночь побег пустил их в стороны, каждый длиной с предплечье, каждый тоньше волоса. Они ушли в грунт на полметра и закрепились, переплетаясь с корневой системой ближайшего дерева. Побег больше не был случайным отростком, тянувшимся наружу. Он вцепился в почву, как хирургический зажим вцепляется в стенку сосуда — точно, глубоко, с намерением остаться.

Субстанция текла по нему снизу вверх, непрерывно, ровно. Я чувствовал её ток через ладонь так же отчётливо, как чувствую пульс пациента, прижав палец к лучевой артерии. Побег работал как капельница, подключённая к магистральному каналу на глубине четырёх километров, и то, что он нёс наверх, не оставалось в нём. Через корешки субстанция уходила в почву, в корни деревьев, в мох, в каждую клетку вокруг.

Живой насос.

ПОБЕГ РЕЛИКТА: СТАБИЛЕН.

Режим: трансляция субстанции (Магистральный канал — поверхность).

Расход: 0.3 мл/мин.

Радиус витального обогащения: 8 м (текущий).

Прогноз (7 дней): 30 м при текущей скорости роста.

Витальный фон в зоне обогащения: 580% от нормы.

Деревня, которая едва сводила концы с концами и зависела от каравана Вейлы, могла получить источник витальности, которому позавидовал бы любой город-узел в Подлеске. Солен со своей Гильдией из двенадцати мастеров варит настои в зоне с нормальным фоном, я же в зоне пятикратного обогащения — разница, которую невозможно компенсировать ни рецептами, ни опытом.

Если побег продолжит расти.

Если деревня позволит ему расти.

Я натянул перчатку и повернулся к воротам.

…

Они стояли полукругом.

Двадцать три человека. Кто-то мелькал за спинами, и в утреннем полумраке лица сливались в сплошное серое пятно. Женщины, мужчины, подростки. Кирена стояла чуть в стороне, скрестив руки, лицо непроницаемое. Рядом с ней мужик, имени которого я не помнил, из тех, кто чинил частокол и в остальное время молчал.

Ворота были открыты. Я прошёл через них, и полукруг шевельнулся. Люди подались назад на полшага, как стайка мелкой рыбы от тени.

Первой я увидел женщину с ребёнком — молодая, крепкая, с широкими запястьями работницы. Мальчик, года полтора, спал у неё на руках, завёрнутый в серую ткань. Женщина смотрела не на моё лицо — она смотрела на мои руки. Перчатка на левой, обмотка на правой, но серебряные нити просвечивали через ткань, пульсируя мягким бордовым, и в утреннем свете это видно. Женщина прижала ребёнка крепче и отступила ещё на шаг.

Хорус стоял впереди. Крепкий мужчина за пятьдесят, с морщинистым обветренным лицом и руками, покрытыми мелкими шрамами от сучьев и ловушечных верёвок. Один из тех, кто ходил с Дреном к мёртвой полосе. Тот самый, у которого побелели и онемели ноги, когда он стоял рядом со вздутием в земле.

Его руки скрещены на груди, подбородок поднят.

— Ты привёл его сюда.

Голос ровный, громкий. Хорус говорил не мне — он говорил толпе, но смотрел на меня.

— Корень, который высосал лес на два километра. Деревья там стоят, как обугленные кости. Земля промёрзла, хотя на дворе лето. Звери ушли. — Он сделал паузу. — И ты стоял перед ним на коленях на виду у всех, и ваши руки пульсировали одинаково.

После его слов площадь погрузилась в давящую тишину. Кристаллы на ближайших стволах мерцали бледно-голубым, и в этом скудном свете лица людей казались вырезанными из серого камня.

Я молчал, хотя мог объяснить, что побег не атаковал деревню, а тянулся к серебру в моей крови. Что мёртвая полоса — это побочный эффект, а не цель. Что субстанция, которую побег вливает в почву, уже оживила мох и траву вокруг себя. Что через неделю зона обогащения дойдёт до мастерской, и каждый настой, каждое лекарство, которое я варю для этих людей, станет эффективнее на пятнадцать процентов или больше.

Но двадцать лет в хирургии научили меня одному — когда пациент кричит от боли, не нужно объяснять ему фармакокинетику морфина. Нужно ввести морфин и подождать, пока подействует, а объяснения потом.

Слова перед толпой, которая боится, превращаются в оправдания. Оправдание — это признание вины. Любой аргумент, который я приведу сейчас, Хорус перевернёт. «Он говорит, что корень полезный? Конечно, он так скажет, ведь он с ним заодно!».

Я стоял и молчал.

— Шестнадцать наших легло от Мора, — продолжал Хорус. — Старый Наро умер. Трёхпалая приходила к воротам. А теперь это. — Он ткнул рукой в сторону ворот, за которыми рос побег. — Сколько ещё? Сколько напастей должно свалиться на деревню, прежде чем мы поймём, что все они начались, когда он здесь появился?

Кто-то в задних рядах буркнул согласно. Женщина с ребёнком подалась ещё дальше. Подросток, стоявший рядом с Киреной, переступил с ноги на ногу и посмотрел на неё, ожидая подсказки, но Кирена молчала.

Я слышал, как за спиной, за частоколом, утренний ветерок шевелит верхушку побега — тихий, сухой звук, похожий на шёпот.

Скрипнула дверь.

Тяжёлые шаги по утоптанной земле.

Аскер вышел из дома старосты.

Лысая голова блестела в свете кристаллов. Массивные плечи развёрнуты. Он прошёл мимо крайних людей в толпе, и они расступились.

Аскер встал между мной и толпой, спиной ко мне, лицом к ним.

— Хорус, — сказал он.

Голос негромкий, ровный.

— Староста.

— Ты ходил к мёртвой полосе с Дреном. Видел мёртвые деревья, мёрзлую землю, пустые корни.

— Видел.

— И ноги твои замёрзли. Побелели пальцы, пришлось растирать.

— Так.

— Это было больно?

Хорус помедлил. Толпа слушала.

— Было, — признал он.

— Хорошо, теперь скажи мне вот что. Две недели назад, когда маяк тянул жилу к поверхности и через тринадцать дней должен был вывернуть наизнанку всё в радиусе тридцати километров, ты об этом знал?