Палачиха для дракона. Договор чести - Витальиев Александр

Он вышел. Марта подошла ко мне, подала чистый платок, и я вытерла руки, и платок стал серым от чужой крови и мази, и я скомкала его и сунула в карман, и третья буква на пальце горела под кожей, и я знала, что вечером, когда стемнеет, она проступит четче, и я снова перепишу ее углем в свой тайный лист, и завтра Радан будет знать, что я не забыла.

Я не пошла в гостевую сразу. Я задержалась у двери лечебной, потому что нужно было убрать за собой кровь. Брин когда-то учил меня этому жесту: кто бы ни вошел после тебя, он не должен видеть, что здесь было грязно. Я собрала бинты в оловянный таз, смыла остатки мази с рук над тазом, и вода стала серой, как утренний туман над плацом. Тая подала мне чистую тряпку, и я вытерла пальцы, и тряпка пахла лавандой и дымом, и я подумала, что сестра уже знает, чем пахнет дом командора, и от этого стало больнее, чем от самой крови.

Марта ждала в коридоре. Она не вошла, не позвала, просто стояла, и в тусклом свете факела ее лицо казалось вырезанным из того же дерева, что и ключи на ее поясе. Я подошла, и ключница молча пошла рядом, и наши шаги звучали в тишине как один.

— Степан выживет до утра, — сказала я.

— Это не мое дело, — ответила Марта. — Мое дело, чтобы ты была в своей комнате, когда придет твой первый свидетель.

— Мой свидетель придет через два часа, — ответила я. — И у меня в комнате три стула и стол. Этого хватит.

Марта не возразила. Она только чуть прибавила шагу, и я поняла, что она торопится не потому, что я опоздаю, а потому, что она не хочет, чтобы меня видели в коридоре гостевого крыла рядом с лечебной. Заложница чести, которая только что перевязывала раненого стражника, — это слух. Заложница чести, которую ведут в комнату под руку с ключницей, — это уже жалоба в совет.

Мы дошли до моей двери, и Марта отперла ее своим ключом, и я вошла, и комната была пуста, и на стуле у окна лежала записка. Не сложенная, просто лист, прижатый печатью. Печать была незнакомая: маленький дракон с обрезанным хвостом, такая же, как черная палочка-печать, которую Радан возил с собой для тайных приказов. У меня перехватило горло. Записка была от Радана, но он не мог оставить ее открыто. Это значило, что он знал: в доме есть кто-то, кто читает чужие бумаги, и этот кто-то мог зайти в мою комнату.

Я подняла лист. Почерк был его, я уже знала его руку по подписям в реестре. Всего две строки: «Прости, что втянул тебя в это. Завтра я пришлю Илью с бумагой. Сегодня ночью не снимай перчатки». Я перечитала записку дважды, потом положила на стол и прижала ладонью. Перчатки. У меня не было перчаток. Заложнице чести не полагалось перчаток, и Радан это знал. Он написал это не для того, чтобы я надела. Он написал это для того, чтобы кто-то, кто прочтет записку после него, подумал, что я должна их надеть, и не понял, зачем.

Я спрятала лист под половицу, рядом с реестром и монетами и кинжалом. Потом села на кровать и стянула с правой руки мокрую тряпку, которой перевязывала Степана. Третья буква на среднем пальце проступила четче, чем утром. Маленькая, кривая, похожая на рогатую Е. Я достала из-под половицы уголек и переписала букву в тайный лист, под теми двумя, что проявились вчера. Л. А. Е. Три буквы, и ни одного целого имени, и каждая ночь добавляла новую, и я не знала, чье это имя и зачем оно идет через мою кожу, и от этого руки стали холодными.

Бинт упал на пол, и Тая подняла его, не дожидаясь приказа. Я затянула узел на груди Степана, проверила, как сидит повязка под ключицей, и опустила рубаху обратно, расправив ткань по шву. Степан смотрел в потолок. Он не моргал, и это было хуже, чем кровь.

— Степан, — позвала я. — Степан, посмотри на меня.

Он повернул голову медленно, как будто шея была чужая.

— Ты жив, — сказала я. — Ты не на плахе. Ты в лечебной. Лежи ровно.

Он сглотнул. Под кадыком прошло судорожное движение, и я положила ладонь ему на плечо, поверх мокрого бинта.

— Кто тебя ножом? — повторила я. — Ты знаешь.

— Не помню, — прошептал он. — Маска… без гильдейской печати.

Я убрала руку. В лечебной стало тихо, как в каземате перед выводом. Маска без печати. В гильдейском уставе это значило ровно одно: подделка. Кто-то вошел к приговоренному в личине палача, без знака гильдии, без права казни, и кольнул его. Не убил. Кольнул. Чтобы я не узнала его лица. Чтобы он не дожил до утра и не заговорил.

— Тая, — сказала я, не оборачиваясь. — Принеси Марту. Бегом, не стой.

Тая выскочила за дверь, и я услышала, как ее босые пятки стукнули по камню. Степан снова смотрел в потолок, и под ключицей у него проступила капля крови, не алая, темная. Шов держал, но натянулся.

Я села на табурет у стола, достала из кармана фартука уголек и маленький клочок пергамента, который всегда носила с собой для коротких записей. На клочке я быстро написала три строки: «маска без печати», «нож в каземате после моего ухода», «Степан жив, говорить не хочет». Подписала «Р.». Свернула трубкой.

Вернулась Тая, и за ней Марта, и Марта была уже без ключей, и это означало, что она пришла не как ключница, а как человек.

— Марта, — сказала я, вставая. — В лечебной оставаться нельзя. Если придут с обыском, его найдут. Живым. Это будет хуже, чем плаха. Переведешь его в комнату масок, в среднюю нишу, за мокрой рогожей. Там его никто искать не станет, туда боятся заходить.

Марта посмотрела на меня долго, и я не отвела взгляд. Она знала, что я говорю правду, и знала, что правда ей не нравится.

— Если я его уведу, — сказала она, — и если его там найдут, уведут меня.

— Если его здесь найдут, — ответила я, — уведут нас троих. И меня посадят в казематы рядом с ним. И я перестану быть заложницей чести, потому что заложница, в которой сидит живой свидетель, это уже улика, а не гостья.

Марта кивнула. Один раз. Она подошла к столу, взяла Степана под здоровую руку и подняла его, и он встал, шатаясь, и прижал ладонь к повязке. Кровь проступила сквозь бинт, и Тая охнула, и я шикнула на нее.

Писец поднял перо. — Тая, — сказала я, — бери его за плечи. Марта — за ноги. Идете тихо. Если встретите Варга, скажете, что ведете раненого в нижнюю караулку. Если встретите Иссу, скажете, что ведете раненого в баню. Вранье выбирайте по тому, кто ближе стоит.

Они вышли. Степан оглянулся на пороге, и я показала ему глазами: молчи. Он отвернулся.

Я осталась одна в лечебной. На столе осталась мокрая тряпка, бинт с ржавым пятном и клочок пергамента, который я не отдала. Я положила его на грудь Степана, под повязку, и теперь он ушел с моей запиской. Если его найдут, найдут и записку. Если записку найдут без него, она ничего не докажет.

Я вымыла руки в тазу. Вода была ледяная, и под ногтями остался черный угол. Я посмотрела на средний палец правой руки. Третья буква была на месте, кривая, похожая на рогатую Е, и кожа вокруг нее покраснела. Я сжала пальцы в кулак, и буква спряталась под костяшкой.

Из коридора пахнуло холодным камнем и дымом. Шаги были тяжелые, одиночные, без сопровождения стражи. Я узнала их по звуку, прежде чем дверь открылась. Радан вошел без стука, и на нем была серая рубаха, и волосы мокрые от дождя, и он посмотрел на пустой стол, и я увидела, как у него дрогнула скула.

— Где он? — спросил Радан. Голос был ровный, но нижняя губа чуть отстала от верхней.

— В безопасности, — ответила я. — На время.

Он сделал шаг к столу и остановился. На столе лежал бинт с ржавым пятном и таз с розовой водой. Он посмотрел на таз, потом на меня, и я поняла, что он считает в уме, как я его учила в долговой книге.

— Его перевязали в каземате до того, как ты пришла, — сказал он. — Кто-то заходил в казематы после полуночи.

— В маске без гильдейской печати, — сказала я. — Степан сказал. Я записала.

Я показала ему свой палец, и он увидел третью букву, и у него сузились глаза. Он знал, что значат буквы. Он не знал, что они идут через мою кожу, потому что я ему не говорила. Он догадывался. Я видела по тому, как он смотрел на мою руку, как на дверь, за которой кто-то стоит.