Палачиха для дракона. Договор чести - Витальиев Александр

— Степан в комнате масок, — сказала я. — За мокрой рогожей, в средней нише. Если его там найдут, уведут меня. Если меня уведут, реестр останется у тебя. Если реестр останется у тебя, совет проиграет.

Он смотрел на меня, и я видела, что он хочет сказать что-то про руку, про букву, про то, что он не спал три ночи, и каждую ночь кожа на моем пальце писала его имя. Он не сказал. Он кивнул и вышел, и я осталась одна у стола, и запах коры стоял вокруг, как чужая юрта, и я зажмурилась, и под веками стояла розовая вода, и в ней отражалась третья буква, кривая, похожая на рогатую Е.

В дверь постучали. Негромко, два раза, с паузой. Так стучит Илья, когда приносит бумаги. Я подошла, не снимая тряпки с пальца, и открыла. На пороге стоял Север, а за его спиной, в коридоре, я увидела Радана. Не в мундире, без ремня, в простой серой рубахе, и волосы мокрые от дождя, и он смотрел на меня так, будто хотел войти, но знал, что нельзя. Север протянул мне конверт с печатью башни печатей, и я взяла его, и в этот момент третья буква на моем пальце дернулась, как живая, и я втянула воздух сквозь зубы, и Радан увидел. Он всегда видел.

— Зайди, — сказала я Северу, не глядя на Радана.

Мальчик вошел, и я закрыла дверь, и в коридоре за ней остался командор, который три ночи подряд приносил мне свою вину по одной букве, и ни разу не попросил войти.

Глава 5. Печать на ладони

Я закатала рукав и увидела третью букву. Под тряпкой, на сгибе левого запястья, проступила тонкая красная линия - похожая на ожог от утюга, только кожа вокруг оставалась холодной. Уголок, потом короткая палочка, потом завиток. К третьему утру в чужом доме я знала уже две буквы: Л и А. Теперь добавилась Р. Имя собиралось медленно, как будто кто-то писал его невидимым пером по моей коже, и каждое прикосновение пера оставляло ожог.

В конторе писаря пахло сургучом и старой бумагой. На столе у окна лежала желтая перчатка, которую я заметила еще вчера. Я взяла ее двумя пальцами, повернула. Кожа, мужская, правая, размер большой. На внутренней стороне у запястья - выжженный знак гильдии, но старый, с трещиной по краям. Не моя. Не Брина. Чья-то чужая, кто имел право входить в подвал и прикасаться к моей маске.

Я завернула перчатку в чистую тряпицу и сунула в саквояж, под вырезку из реестра. Теперь у меня было две улики: перчатка и клочок бумаги с вырезанным именем Марко Вейна. Если совет спросит, почему я отказываюсь свидетельствовать против командора, у меня будет ответ: потому что я нашла след того, кто подделал реестр и носил личину палача без гильдейской печати. Этот след вел не к Радану.

Дверь конторы открылась без стука. Варг Седой вошел тяжело, как человек, который не спал всю ночь. Он положил на стол медную монету - не плату за казнь, а жетон стражи. Знак того, что меня вызывают.

- Ларва Тень, - сказал он коротко. - Ждет в малой зале. С двумя писарями. Хочет видеть ваш реестр.

- Я не приносила реестра.

- Знаю. Поэтому он ждет вас, а не идет к вам сам.

Я посмотрела на жетон, потом на свои руки. Левая запястье горело под тряпкой. Три буквы за три ночи. Имя собиралось по одной, и я не знала, чье оно. Это мог быть Марко Вейн. Это мог быть кто-то из семнадцати подписей Радана под словом казнь. Это мог быть офицер, которого совет уже записал в расходный список.

Я застегнула саквояж и встала.

В малой зале, за тем самым дубовым столом, который я заказала вчера в кухне, сидел Ларва Тень. Он был одет в серое, как всегда, - цвет тайной канцелярии, цвет пыли на старых делах. Перед ним лежали две серые тетради и печать совета. Двое писарей сидели по бокам, опустив глаза.

Ларва поднял голову и посмотрел на меня так, будто я была бумагой, которую он собирался подшить к делу.

- Риана Веш, - сказал он. - Заложница чести по дому Кейла. Свидетельница по делу об измене командора северной стражи. Вы отказались дать показания под присягой. Я здесь, чтобы предложить вам другой выход.

Я села напротив, положив саквояж на колени.

- Какой.

- Вы передаете мне свой реестр казней за три года. Я сверяю его с башней печатей. Если расхождений нет, совет закрывает дело об измене в части, касающейся ваших показаний. Вы остаетесь в доме как заложница, но без статуса свидетельницы.

- А если расхождения есть?

- Тогда совет получает право вызвать вас на публичный допрос. С именами. С датами. С теми, кого вы вели на плаху и кого в реестре нет.

Я молчала. Под тряпкой на запястье пульсировала третья буква. Имя, которое проступало на моей коже по ночам, было спрятано где-то в этих тетрадях. Или в тех, которых у меня не было.

- Я хочу видеть полный архив командора, - сказала я. - Книгу приказов за пять лет. Книгу тайных приказов. И письма Радана к короне.

Ларва улыбнулся. Улыбка у него была мягкая, как у человека, который привык получать то, что хочет, не повышая голоса.

- Письма к короне не входят в дело об измене.

- Входят, если командор просил о помиловании того, кого потом казнили по его же приговору.

Писарь слева поднял голову и тут же опустил. Ларва перестал улыбаться.

- Откуда вы знаете о письмах.

- Потому что я их видела. Подлинник. С его рукой. С отказом совета на полях.

Тишина в малой зале стала другой. Ларва положил ладонь на серую тетрадь, будто боялся, что она уйдет сама.

- Это меняет дело, - сказал он тихо. - Но не в вашу пользу, Риана Веш. Если вы видели подлинник, значит, вы были в кабинете командора без свидетелей. Это нарушение договора.

Я расстегнула саквояж и достала желтую перчатку. Положила на стол между нами.

- Нарушение договора было с другой стороны. Кто-то в этом доме носил маску палача без гильдейской печати. Эта перчатка лежала в конторе писаря, где ей быть не положено. Я требую, чтобы совет провел проверку дома.

Ларва посмотрел на перчатку. Потом на меня. Потом снова на перчатку.

- Пятница, - сказал он наконец. - Вы получите доступ к архиву в пятницу. При двух свидетелях. Перчатку я забираю.

- Нет.

- Риана Веш.

- Перчатка остается у меня. Это вещественное доказательство, найденное заложницей чести. Я передам его совету в пятницу лично, под протокол.

Он встал. Писарь справа захлопнул тетрадь. Дверь открылась и закрылась. Я осталась одна за дубовым столом, с саквояжем на коленях и тремя буквами под тряпкой.

Л, А, Р. Завтра будет четвертая. Имя проступит целиком, и я узнаю, кого Радан Кейл отправил на плаху до меня.

Я спрятала желтую перчатку обратно в саквояж, застегнула пряжку и положила ладонь на крышку. Кожа под тряпкой пульсировала ровно, как маленький уголек, который кто-то забыл затушить. Три буквы за три ночи. Л, А, Р. Завтра будет четвертая, и имя проступит целиком, и я буду знать, кого он отправил на плаху до меня.

В коридоре пахло холодным камнем и подгоревшей кашей. Мимо пробежала Тая с ведром помоев, увидела меня и притормозила, не здороваясь, а просто задержав дыхание. Потом выдохнула, подобрала юбку и пошла дальше. На моем саквояже она остановила взгляд и тут же отвела. Кто-то из кухонных ей уже сказал, чей это саквояж. Или она сама догадалась по запаху крови и извести.

Я поднялась в гостевую, закрыла дверь на засов, опустила щеколду. В комнате было холодно. Окно выходило на север, и к полудню туда только-только пробивался свет. Я достала из-под подушки кожаную тетрадь, раскрыла на чистой странице, пододвинула уголь и перерисовала третью букву. Линия легла криво, потому что рука дрожала. Не от холода. От того, что я снова видела, как он писал это имя в реестре четыре года назад, выводя «Р» с длинным хвостом, потому что у него было красивое, ровное, убийственное почерк.

В дверь постучали. Не как Варг - он стучал кулаком, громко, нетерпеливо. Это стучали костяшками, осторожно, один раз. Север.

- Открыто, - сказала я.

Он вошел тихо, как мышь. Двенадцать лет, худые плечи, руки по локоть в чернилах, на щеке след от пера. Постоял у порога, не решаясь сесть.