Палачиха для дракона. Договор чести - Витальиев Александр

— Тебе нужна охрана, — сказал он.

— Мне нужна твоя подпись, — ответила я. — Под протоколом осмотра каземата. Сейчас, при мне и при Брине. Если ты подпишешь, что осмотр был, совет не сможет сказать, что я выдумала маску без печати. Если не подпишешь, совет скажет, что я вру, чтобы прикрыть собственную небрежность.

Он смотрел на меня. Я видела, как он перебирает в голове варианты, и каждый вариант был хуже предыдущего. Если он подпишет, он подтвердит, что в его казематах орудует чужая маска. Если не подпишет, меня обвинят в том, что я выдумала историю.

— Где Брин? — спросила я.

— В подвале, — ответил он. — У комнаты масок.

— Позови его, — сказала я. — И принеси лист. Я напишу протокол сама, твоим почерком, чтобы совет не сказал, что подделка. Подпишешь, где я покажу. И печать дракона без хвоста, у тебя в кармане, я знаю.

Он не двинулся. Он смотрел на мою правую руку, и я поняла, что он не решает про протокол. Он решает про другое. Про то, что моя кожа пишет его вину, пока он спит в соседней комнате. Про то, что я это знаю. Про то, что я ему этого не простила.

— Бумага, — повторила я. — Радан. Бумага.

Он моргнул. Вышел. Я слышала его шаги по коридору, и они были не такие ровные, как обычно. Он почти бежал.

Я осталась в лечебной одна, села на табурет Степана, и в тазу на дне осел розовый сгусток. Я подумала, что если Радан не вернется через четверть часа, я пойду к Брину сама, без его подписи, и поставлю свою печать, материнскую, с вензелем, и пусть совет объясняет, почему печать палачихи важнее печати дракона.

Вернулся он через десять минут. С листом, с чернильницей, с Брином за спиной. Брин держал ключ от комнаты масок и смотрел на меня так, будто я ему должна была остаться должна. Радан положил лист на стол, и я взяла его перо, и написала протокол его рукой, потому что за три ночи в долговой книге я выучила его наклон. Я писала: «Число. Лечебная палата. Осмотр раненого Степана Роева. Установлено: нападение в каземате после полуночи, лицом в маске без гильдейской печати. Ранение не смертельное. Свидетели: палачиха Риана Веш, ключник Брин Ушастый». Подписала его именем. Показала ему место для подписи.

Он подписал. Медленно, с нажимом на втором слоге, как будто хотел вдавить чернила в пергамент. Брин поставил свою печать, маленькую, тюремную, с совой. Я свернула лист, сунула за пазуху, под шнурок с печатью матери, и там уже лежала записка Радана про перчатки, и теперь их было две, и обе жгли кожу.

— Степан в комнате масок, — сказала я Радану. — За мокрой рогожей, в средней нише. Если его там найдут, уведут меня. Если меня уведут, реестр останется у тебя. Если реестр останется у тебя, совет проиграет.

Он смотрел на меня, и я видела, что он хочет сказать что-то про руку, про букву, про то, что он не спал три ночи, и каждую ночь кожа на моем пальце писала его имя. Он не сказал. Он кивнул и вышел, и Брин вышел за ним, и в лечебной стало тихо, и я села обратно на табурет, и положила грязные руки на колени, и ждала, пока вернется Тая.

Она вернулась через полчаса, босая, с мокрым подолом, и сказала, что Марта уложила Степана за рогожей, и что он молчит, и что кровь больше не идет. Я кивнула и велела ей идти на кухню и съесть миску каши, и она не стала спорить, и это было хуже всего, потому что Тая спорит всегда.

Я осталась в лечебной одна. На столе лежал бинт с ржавым пятном, и таз с розовой водой, и я подумала, что если завтра Степан заговорит, совет получит живого свидетеля. Если не заговорит, совет получит труп. Если труп, я перестану быть заложницей чести, потому что заложница, в казематах которой лежит чужой мертвец, это уже обвиняемая. Если заговорит, я перестану быть палачихой, потому что палачиха, из-за которой остался жить свидетель, это уже свидетельница против дома.

Я зажмурилась. Под веками стояла розовая вода, и в ней отражалась третья буква, кривая, похожая на рогатую Е. Я открыла глаза, вымыла таз, вытерла стол, выбросила бинт в печь. Потом вернулась к себе, и на стуле у окна лежала записка, и печать на ней была маленький дракон с обрезанным хвостом, и я знала, что Радан знает, и что я знаю, и что мы оба делаем вид, что не знаем.

Я подняла лист.

Лечебная палата пахла корой и старым деревом, и я не сразу поняла, что этот запах я теперь буду узнавать из-за двери. Тая сидела на табурете у стены, обхватив колени, и смотрела, как я пересчитываю бинты. Я не пересчитывала. Я не могла сосчитать, сколько раз за ночь на моем пальце проступила новая буква, и от этого руки дрожали, и бинт путался в пальцах.

Радан не перебил. — Тая, — сказала я тихо. — Сядь ровно. Иди сюда, помоги мне.

Она подошла, встала рядом, положила ладонь мне на плечо. Ладонь была теплая, кухонная, с мозолью от ножа. Я накрыла ее своей и сжала, коротко, один раз. Она не отняла. Это значило, что она больше не боится моих рук, и от этого у меня защипало в носу, и я отвернулась к столу.

— Слушай меня, — сказала я. — Сейчас придет Радан. Не командор. Радан. Он придет не как начальник, а как человек, который три ночи подряд спал у двери моей комнаты и не вошел. Если он войдет, ты выйдешь. Если он не войдет, ты останешься. В обоих случаях ты не смотришь ему в глаза и не отвечаешь ни на какие вопросы. Ты посудомойка, ты пришла за грязной посудой, ты не слышала ни слова. Поняла?

— Поняла, — сказала она. — А если он меня выгонит?

— Не выгонит. Он тебя не тронет. Я его знаю три ночи, этого хватит.

Она кивнула и села обратно на табурет, и я снова осталась одна у стола, и запах коры стоял вокруг, как чужая юрта.

Дверь открылась без стука. Это был не Радан. Это был Брин Ушастый, с совой на груди, с мокрыми рукавами, с ключом на поясе. Он посмотрел на меня, потом на Таю, потом снова на меня, и сказал негромко:

— Степана нашли.

— Где, — спросила я.

— В каземате, у второй решетки. Он лежал, головой к стене. Живой. Кровь на полу, но он живой. Я его обыскал, ничего при нем нет, кроме ленты. Твоей ленты, из косы.

Я положила бинт на стол. Лента из моей косы была у меня в кармане, я отдала ее Степану вчера, для его дочери, и эта лента сейчас лежала у мертвого, который был жив, и я не знала, что из этого хуже.

— Кто его видел, — спросила я.

— Я. И двое стражников у входа, смена Варга. Они стояли на посту всю ночь и ничего не слышали. Я им верю, они мои люди. Крови на их сапогах нет.

— Уведи его в комнату масок, — сказала я. — За мокрую рогожу, в среднюю нишу. Там сейчас пусто, я проверяла утром. Положи его на тряпки, укрой, не раздевай. Если он очнется, не давай ему пить, только смочи губы. Если не очнется до света, давай знать через Север.

— Север спит, — сказал Брин.

— Разбуди. Он не ребенок, он ученик палачихи. Он знает, что будить ночью — это не грех.

Брин кивнул и вышел, и в коридоре послышались его шаги, тяжелые, тюремные. Тая подняла голову.

— Риана, — сказала она. — Ты его спасла.

— Я его не спасала, — ответила я. — Я его перевязала. Спас его тот, кто его не добил.

— А кто его не добил?

— Тот, кому нужна живая лента из косы палачихи. Не спрашивай. Если узнаю, скажу тебе первой.

Она снова кивнула, и я увидела, что она верит, и от этого стало тяжелее, потому что мне нечем было платить за эту веру, кроме правды, а правды у меня еще не было.

В дверь постучали. Два раза, с паузой. Так стучат моими костяшками, когда хотят войти без ключа. Я сказала Тае «в угол», и она послушно отошла к стене, и я пошла к двери, и за ней стоял Радан. Без мундира, без ремня, в простой серой рубахе, волосы мокрые от дождя, и он смотрел на меня, и я видела, что он не спал, и что он знает про Степана, и что он пришел не командовать, а стоять в коридоре и ждать, пока я его впущу или не впущу.

— Зайди, — сказала я.

Он вошел, и Тая вышла, и мы остались одни в палате, где пахло корой и старым деревом, и на столе лежал бинт с ржавым пятном, и мой средний палец правой руки под тряпкой горел третьей буквой, и я знала, что он знает, и он знал, что я знаю, и мы оба молчали об этом, потому что говорить вслух значило признать, что между нами есть что-то кроме договора.