Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ) - Коваль Дарья

И провернул клинок. Выбил из груди кронпринца последний, хриплый вдох — вместе с кровью, вместе со злостью, вместе с тем надменным “я”, которым он так щедро кормил мир. Лезвие вышло чисто. Кровь ударила о палубу и убежала к борту — тонкой полосой, как будто море само забирало своё. Шайрхельм звякнул о доски и неуместно беззащитный уткнулся остриём в щель.

Тьма вокруг стихла — не исчезла, сложилась крыльями. Где-то с другого корабля кто-то крикнул: “Сдаёмся!”, а следом воспарил белый флаг. Пушки умолкли. Ветер опустил плечи. Море снова стало морем — не бойней, не дорогой, а просто водой.

Аэдан стоял посреди палубы, тяжело дыша. На виске — полоска крови. На рукаве — соль и кое-где чёрная копоть. Он опустил сталь, как опускают знамя — бережно, без лишнего театра. А потом повернулся ко мне.

А я… А меня, кажется, сейчас стошнит!

Не стошнило. Нечем.

Я не знаю, как он успел пересечь это расстояние так быстро, если секунду назад между нами была вся палуба. Он просто был рядом — сразу. Сел на колено, ладонью коснулся моей щеки. Я попыталась улыбнуться — получилось плохо. Губы треснули, соль обожгла. В горле застрял ком — слёзы, кровь, жажда, всё сразу. А после — мысль, простая, как осколок: нянюшка. Я глянула туда, где она лежала. Не смогла дотянуться ни рукой, ни голосом. Только дыхание оборвалось и снова нашлось — в его ладони.

— Всё, всё, — выдохнул он.

Не приказ. Обещание. Он обнял меня так, будто этим объятием сдвинул мир с места — с линии боя на линию жизни. В его руках было тепло — не магическое, человеческое, мужское, такое родное. Я вцепилась — пальцами, всем сердцем. И только тогда запоздало, болезненно ударило по телу: боль от верёвок, от трещин на губах, от полос плети, что теперь пульсировали под ритм сердца. Я застонала — тихо, сквозь сжатые губы, в его ворот.

Он поднял меня на руки — легко, как поднимают ребёнка после длинной дороги. Мир качнулся, но это была не качка моря, нет. Это было то самое движение, в котором меня всегда спасали: когда не надо самой держать вес, когда тебя держат.

Я уткнулась лбом в его ключицу. Соль на его коже была моя и его одновременно. Метка на запястье пульсировала ровнее — как будто нашла ритм, за который можно уцепиться.

— Я думала, не доживу до тебя… — прошептала я.

Голос вышел чужим, шершавым, и всё равно — моим. Аэдан наклонился ближе, на миг прижал губы к моему виску — туда, где всегда самые тонкие, самые живые венки. И ответил так, как умеет только он: без лишних слов, но каждый — как клятва.

— Всё закончилось, жизнь моя. Я с тобой.

Море дышало уже иначе — не войной, а глухим, убаюкивающим шёпотом. Начало темнеть. Вместе с тем по переборкам медленно расползалось янтарное свечение зажигающихся фонарей, и в этом мягком свете я впервые разглядела собственные руки: будто чужие, лёгкие, чуть дрожащие. На пальцах — соль, на коже — мелкая сыпь от верёвок. Казалось, если вдохнуть глубже, я снова услышу щелчок плети где-то в костях.

— Тише, — сказал Аэдан, и звук его голоса стал тем, на что наконец можно опереться. — Сейчас.

Он отдал короткий знак кому-то из своих — не отпуская меня из рук, только взглядом, и через считанные секунды перед нами появился кувшин и серебряная чаша. Я потянулась обеими руками, но мой адмирал покачал головой и сел иначе, так, чтобы я видела только его, только плечо, руку, профиль.

— Пей медленно, жизнь моя, — попросил муж тихо. — Глоток. Пауза. Ещё глоток. Мне нужно, чтобы ты была осторожна.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало “больше”. Он поддержал мне голову ладонью — бережно, как держат сломанное крыло птицы, и поднёс чашу. Первый глоток был почти ничем: прохлада коснулась губ, язык на миг перестал быть сухим камнем. Я зажмурилась, чтобы не расплескать это крохотное, бесценное “живу”. Он отнял чашу, дал мне перевести дыхание. Времени хватило на один удар сердца. Второй глоток оказался щедрее: в горле хрустнула соль, и по пищеводу потекла прохлада — тонкой дорожкой, как ручей в жару.

— Ещё, — выдохнула я, не открывая глаз.

— Ещё, — согласился он.

Глоток. Пауза. Глоток. Пауза. Между ними — его рука на затылке, большой палец, едва касающийся линии шеи, и тихая, ритмичная уверенность в голосе. Я чувствовала, как изнутри расправляется что-то смятое, как орган за органом вспоминают свою работу, как мозг, столько часов живший на дне, осторожно всплывает на свет. Мир возвращался через простую воду — не через лекарства, не через чары, через то, что забывают ценить все живые. На четвёртом глотке меня повело, и Аэдан успел убрать чашу прежде, чем жадность взяла верх. Ладонь моего адмирала всё так же держала мою голову. Другой рукой он коснулся моего горла — одним пальцем, как будто проверял, не ломаюсь ли я на ходу, и этот один палец держал меня крепче любой привязи.

— Достаточно, — произнёс мягко. — Ещё — позже. Я не позволю тебе снова мучиться от жажды. Но торопиться нельзя.

Я открыла глаза. Лицо его было совсем близко. На виске — соль нарисовала светлую дорожку; на скуле — тонкая царапина, как будто память о кое-чьём неаккуратном клинке; губы чуть побелели. И всё равно он улыбнулся краем рта — тем самым упрямым, который всегда говорил за него больше слов. На секунду мне стало стыдно за собственную бессилие — и тут же стыд ушёл, как пришла вода: потому что рядом — он, и это всё, что важно.

— Его светлость… — шепнула я. — Герцог…

Слова царапнули горло. Я оглянулась — судорожно, коротко. Пусто. Тени людей мелькали, канаты звенели, по палубе пробегали синие мундиры наших, — а его не было перед глазами. Паника уже раздувала в груди тёплый мешок — и прежде, чем он лопнул, Аэдан тихо, ровно продолжил за меня:

— Его забрали. О нём позаботятся, — ответил он без паузы. — Лекарь уже там. Его поднимут на борт, как только мы закончим здесь. Я обещаю.

Захваченный вражеский корабль и в самом деле постепенно наполнялся всё большим количеством офицеров в синих мундирах и матросов. А я даже не пыталась понять, чем они заняты. Всё, что было важно, сидело рядом, держало мою голову и отмеряло глотки.

— Я должна… — попыталась подняться самостоятельно.

Тщетно. Тело послушно поднималось на пальцах рук — и тут же уходило в ватный провал.

— Сперва — ты, — перебил Аэдан, и в голосе не было приказа, была просьба, которая сильнее приказа. — Пожалуйста.

Звук этого “пожалуйста” удивил меня сильнее любого чуда. Я кивнула. Ещё до того, как осмыслила это своё согласие.

— Хорошо.

Он поставил чашу и выдохнул — так, будто с плеч у него сдвинулся невидимый груз. Придвинул меня ближе, положил мне на колени свою ладонь, другой — накрыл мою.

— Смотри, — сказал. — Мы сделаем это вместе.

Я непроизвольно напряглась.

Что сделаем?

Слова не успели родиться, а он уже продолжал:

— Ты умеешь. Просто не делала этого раньше. Любая река знает, как вернуть себе берег. Ей нужно показать русло.

Понятнее не стало, но он перевернул мою ладонь, раскрыл её, как раскрывают книгу, и все сомнения перестали иметь значение: если он держит, я не утону. Большой палец провёл по брачной метке. Символ под кожей вспыхнул — не светом, теплом. Тёплая точка расползлась по запястью, как капля мёда на блюдце, и мне вдруг захотелось засмеяться — от абсурдного счастья, что даже боль можно гладить

— Дыши со мной, — сказал мой адмирал. — Вдох — слушай. Выдох — веди.

Вдохнула — коротко и осторожно. Выдохнула — чуть глубже, будто отпуская узлы внутри. Он повёл мою ладонь вверх, к ключице, к плечу, не касаясь ран; пальцы его шли рядом, как проводник. Я слушала собственные ощущения, как слушают воду у берега: нащупывала, где прохладнее, где горячее, где тянет, где ноет — где нужнее всего. Прислушиваясь, чувствовала чуть слышный гул — словно дальний прибой в крови. Там, где гул был резче, я задерживала ладонь. Он кивал — легко, почти незаметно: “Здесь”.

— Теперь — не думай о боли, — прошептал Аэдан. — Представь, что кровь — не растрачивается, а возвращается. Как прилив. Ты — берег. Позови её.