Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ) - Коваль Дарья

Рёв. Скрежет. Солёная пыль. Ветра магов хватали гребни, свивали их в живые кнуты, что шлёпали по нашему борту, смывая с палубы кровь и смолу. Кронпринц заорал приказы, перекрывая канонаду, — и голос его сорвался на визг, когда первый залп “Эсмы” расплющил их носовую надстройку. Боевые маги у него за спиной вытянули ладони, поднимая щит, но вода не послушалась. Я прямо чувствовала, как солёные потоки отстраняются — не желая держать над ними купол.

Из-под киля корабля выросла воронка, и палуба ухнула — так, что у меня выбило весь воздух из груди. “Эсма” шла на абордаж. Я вернулась к столбу, к верёвкам на запястьях — к собственному телу, которое тряслось от усталости и жажды так, что казалось, кости звенят.

— Быстро! — рявкнул кронпринц. — Режь верёвки, уведи её вниз!

Но никто не успел. Палач швырнул плеть, как бросают ненужный инструмент, и рванул к лестнице. Матросы хватали оружие, кто-то споткнулся, сверзился за борт, и его крик глухо ударил о воду. Дым пополз низко, как зверь, которого пытались согнать с палубы — и не смогли. Мачта треснула, как кость. Мир превращался в хаос — настоящий, когда ничто не держится на месте, кроме моей спины о столб и ниточки тепла в запястье.

Я даже не сразу заметила, откуда летит. Не обычная стрела — тонкий, свистящий клинок заклятья: светящийся жалом и слишком прямой, чтобы быть человеческим. Он шёл… прямо мне в грудь.

Без колебаний. Без права на промах.

— Нет! — разрезал воздух голос.

Она успела. Выскочила из дыма, обогнула панику, ударилась плечом в меня. Закрывая. Нянюшка. Её взгляд на долю мгновения нашёл мой — любимый, обиженный, упрямый, знакомый до боли. И тут же последовал удар. Жар. Запах жжёной ткани и крови.

Её тело мягко осело мне на ноги.

Я закричала в первый раз не от боли. Имя сорвалось само, из самой глубины: то, которое в детстве звучит только ночью, когда страшно, и шепчется на ухо, чтобы не услышал никто. Крик разбился о канонаду и поглотился дымом.

Я попыталась опуститься к ней, но верёвки держали крепко. Слёзы пришли внезапно — острые, солёные, как вода вокруг. Нянюшка лежала странно ровно, как умеют лежать только мёртвые. Её ладонь ещё тёплая, её пальцы — в крови. Её последняя попытка искупить чужую и свою вину. Закрыла меня собой. Успела. А я… я даже “спасибо” не успела.

Грохот ударил по борту. Что-то тяжёлое с треском вцепилось в фальшборт, и палубу качнуло так, что из лёгких выбило остатки воздуха. Цепи абордажа. Гард здесь. Их крюки вцепились в планширы, и через дым на палубу полетели тёмно-синие силуэты. Кто-то что-то кричал. И море само вторило этим крикам, вспучиваясь, подталкивая “Эсму” ближе, как будто корабли были ладонями одного существа.

Аэдан…

Мой адмирал шёл через бой, как через раскрывшееся море: вода расступалась, люди расступались, пламя само глохло, когда он проходил мимо. Я увидела его — не сразу лицом, сначала — походкой. А потом — глаза. И в этот миг из меня будто вырвали крюк, что держал всё внутри: страх, злость, усталость, жажду. Всё упало. Осталось только одно — жить. Потому что он здесь.

Сталь хрустнула о дерево. На моих запястьях осыпались опалённые верёвки. Я не почувствовала боли — только руку, накрывающую мою ладонь — крепкую, тёплую, живую. И запах — кожи, соли, огня. Его.

— Тише, — шепнул он, будто говорил с ветром.

Ничего не спросил. Хотя я видела в его глазах тысячу и не один вопрос, что смешивались с беспокойством и сожалением при виде всех свидетельств того, что со мной произошло. Просто обнял. Обнял так крепко, как мог только он. Закрывая собой от всего: от плеска крови, от летящих щепок, от чужих криков. И добавил:

— Закрой свои красивые глазки. Не смотри.

Я закрыла. И позволила себе упасть — прямо в него, как падают в воду, точно зная: подхватит. Метка под моей ладонью вспыхнула. Ответила вторая — его. Тепло прошло между нами, не обжигая — наполняя. А затем мир рванулся в другую сторону — туда, где у моего мужчины живёт тьма. Я почувствовала её, как чувствуют грозу ещё до первого удара грома. Не ушами. Костью. Кровью. Воздух стал гуще, словно в нём кто-то развёл чернила, и эти чернила начали тянуться к одному центру — туда, где стоял он. Из каждого угла, из каждой трещины палубы посыпались тени — чужие, древние, послушные только его воле. Магия смерти не кричит. Она встаёт — и мир замолкает под её шагом.

Я, глупая, думала, что привыкла к их шёпоту. Но это было не шёпотом. Это был рёв — без звука, без воздуха. Рёв силы, который заставил биться виски, как барабаны. Боль ударила изнутри — не в тело, глубже, туда, где душа держится. Я стиснула зубы, чувствуя, как плечи Аэдана становятся для меня реальней, чем сама палуба, и всё равно вздрогнула — до слёз, до дрожи.

Тени скользили, как лезвия. Они разрезали туман, плоть, намерения. Там, где они проходили, падали люди — без криков: горло не успевало взять воздух. Клинки врагов вязли в пустоте, прокалывая не тела — воздух. Кто-то пытался бежать — и подворачивался сам, падая лицом вперёд, как будто в парус ударил шквал. Кто-то шептал заклятье — и язык сам приклеивался к нёбу. Я видела это всё на миг — через узкую щель между ресницами, — и мне хватило. Жуть поднялась к горлу. Но я не отстранилась. Потому что это — он. Потому что эта тьма — тоже его часть, та, которая придёт за мной, если кто-то решит поднять на меня руку.

Живы остались лишь двое. Герцог. И кронпринц. Его клинок — тот самый, узкий, искрящийся холодом, пел свою серебристую песню. Шайрхельм. Тени не могли коснуться его, как вода не касается льда: они лишь скользили, отступали, оставляя его стоять прямо — бледного, взбешённого, живого. И в этой жизни было слишком много злобы.

— В сторону! — отдал он приказ… неизвестно кому.

Ведь в живых среди его людей никого не осталось. А он осознал это слишком поздно. Поднял меч.

Тёмные руны на лезвии дышали, как живые.

Аэдан аккуратно опустил меня на палубу — в тень от обломанного рангоута и поднялся навстречу. Я не видела его лица полностью — только линию челюсти, раскрытую ладонь и клинок в ней. На стали шла вода — тонкой бегущей жилой, как ртуть, как живое серебро. Не руны. Голая сталь.

— Лучше бы ты их пока не открывала, — напомнил он мне совсем тихо, так, чтобы поняла только я.

И сам же заслонил. Тени замерли у его плеч. Море притихло. Даже дым поднялся выше — как занавес перед сценой.

Моё сердце сжалось, пропустило удар…

Они сошлись. Без прелюдий, без слов. Первый удар — не металлический, не магический: взглядом. Кронпринц бросился резко, как зверь, привыкший рвать. Его клинок пел, выхватывая из воздуха тонкие нити силы, и резал ими, как струнами. В ответ Аэдан двинулся почти лениво — но так двигается только тот, кто давно понял, где у этого мира центр тяжести. Сталь встретились. Звон вышел глухим, коротким. Рука кронпринца дрогнула, потому что вода на лезвии моего мужчины не была водой — она была весом. Он ударил снизу, кронпринц ушёл, перекинул клинок, срезал по диагонали — и попал в воздух: тень шагнула между ними, приняла удар на себя, распалась дымом и снова… собралась рядом, как ни в чём не бывало.

— Прячешься за мёртвых, адмирал? — прошипел наследник престола.

По выражению его лица я поняла, что он уже не думает, не ждёт ответ — только злится. Ответа и не последовало.

Теперь нападал уже Аэдан…

Быстро. Жёстко. Бой стал короче. Молнии чужих заклинаний разворачивающегося морского боя среди других кораблей где-то позади них взрывали воздух, но здесь звон металла звучал чище, чем гром. Клинок кронпринца ещё дважды встречал тёмное крыло теней — и дважды срезал его, заставляя тьму рассыпаться серой пылью. На третий раз тени не стали подставляться. Они зашли сбоку, сдвинули воздух, и шаг кронпринца вышел на полшага дальше, чем он решил. Этого хватило. Лезвие Аэдана нырнуло вниз, захватило его меч, повернуло, и рука врага зазвенела сухожилиями.

— У Арденны новый наследник престола, — сказал мой адмирал — очень спокойно, как приговор, который уже подписан.