Я смотрела мимо неё. Сквозь неё. Никакого слова из меня не вышло. Она предала свою воспитанницу не сегодня, не сейчас — там, на кухне, когда посыпала моё лицо горьким теплом ради сделки, где я была ценой. Я могла простить ей всё. Кроме этого.
Моё молчание ударило в неё сильнее любой плети.
Нянюшка осела плечами, будто из её спины выдернули сталь. На лице — не слёзы, не страх, а оцепенение: как у человека, который понял, что сделал непоправимое.
Но кое-что я ей всё же сказала:
— Ты не понимаешь. Когда я лишусь силы, я всё равно умру.
Она дёрнулась, будто получила пощёчину. Губы шевельнулись в попытке сказать: «нет», но звука не было.
Кронпринц лениво приподнял руку.
— Продолжить.
Палач шагнул ближе. Воздух натянулся, как канат. Плечи, ладонь, движение — и тень взмаха прошла по небу.
Воздух раскололся.
Удар.
Не звук — вспышка. Боль, как хлыст света, прошла сквозь спину и расползлась горячими нитями до пальцев. Воздух дрожал, фал у мачты тонко звякнул, как струна на последнем аккорде.
Ещё один — без предупреждения.
Я вдохнула, и не успела выдохнуть. Рёбра свело. Мир стал красным, узким. Я не закричала. Но слишком сильно прикусила губу, и кровь потекла по подбородку, капнула на доски.
Третий — короткий, сухой, как удар ветра в лицо.
Боль не приходила — она уже жила под кожей. Я даже не чувствовала, где заканчиваюсь я и начиналось это жгучее чувство.
На следующем взмахе я улыбнулась — губами, в кровь. Это была не сила. Это было упрямство. Я всё ещё принадлежала себе. Хоть в этом.
— Хватит! — выкрикнул посол Рэйес. — Возьми меня! Поставь к столбу не её! Возьми мои земли, моё имя, мои клятвы! Всё, что хочешь — только не её!
Я подняла голову. Его лицо было серым, как пепел. Глаза воспалённые, руки в цепях. Он стоял, спотыкаясь, но стоял — гордо, с тем самым упрямством, за которое я всегда его любила. Я ли на самом деле? Кажется, теперь да. Вот только теперь это упрямство ломалось под тяжестью страха.
— Прошу, — выдохнул герцог, и голос сорвался, стал грубым, словно ржавый металл. — Не делайте ей больно. Возьмите всё, что хотите, только не ломайте её. Её сила… — он качнул головой, цепи звякнули, — она не должна звучать через крик. Она не про это.
Я смотрела на него — и внутри всё разваливалось на куски.
Он жив. Изуродован, измучен, но жив.
Значит, это не случайность. Не везение. Его пощадили.
И именно ради этого предали меня.
Ради того, кто сейчас стоял и искал в моём лице ребёнка, которого когда-то провожал к храмовым дверям; как старался держаться прямее, чтобы я не запомнила его согнутым; как жадно ловил каждую секунду, пока меня ещё не ударили снова.
Вот что на самом деле невыносимо…
Не боль в спине, не соль на ране, а вот это: его любовь, которой кронпринц сейчас пользовался, как ножом с тонким лезвием.
А за спиной — она.
Нянюшка.
Сгорбившаяся, седая, с руками, что ещё недавно гладила волосы своей воспитанницы, когда той было страшно.
Теперь эти руки дрожали, будто на них осталась чужая кровь.
Она предала меня не со зла. Ради него предала. Я знала это так же точно, как знала, что солнце восходит с востока. Она хотела как лучше — для него. Ради того, кого тоже любила всю жизнь, ради того, кто был её прошлым, её первой клятвой.
Она выбрала спасти герцога.
И не поняла, что, отдавая меня, тоже убивает.
Не предательница — жертва своей любви, своей наивной веры в то, что хоть кто-то из нас может быть спасён, если другой умрёт.
Я не могла простить.
Понимала — да.
Прощения не было.
Между нами теперь стояло море крови и то короткое «да», которое она когда-то произнесла кронпринцу, веря, что этим выкупит чужую жизнь. Все наши жизни. И если я вновь промолчу, отец будет продолжать просить. Будет винить себя — за то, что не смог отдать «достаточно», чтобы меня пощадили. Будет снова и снова умирать в каждой моей боли. А кронпринц будет слушать и улыбаться — потому что ему нужно, чтобы мы кровоточили друг другом.
Это план ему почти удался…
А я, вслед за этим подумала о той, чьим именем я дышу. О первой Сиенне. О том, как её жизнь закончилась, прежде чем началась моя. Там, где дрожащей руке нужна была чья-то тёплая ладонь. Она уже однажды выбрала вместо себя другого. Это её выбор — как печать на моих костях. И, может быть, единственное честное, что я могла сейчас сделать — назвать всё своим именем. Чтобы у Его светлости был не кошмар, в котором он терял дочь у меня на глазах, а горе, которому можно дать форму: она умерла раньше. Пусть не винит себя. Пусть и у кронпринца исчезнет рычаг — он больше не сможет держать нас за горло нашей связью.
Никакой связи быть не должно…
Правда иногда ранит, но она же и лечит. Рана с краями, которые можно сшить — лучше, чем бездонная пропасть.
Вместе с последней мыслью я подняла взгляд. Не к нему, к ним обоим. Но заговорила прежде всего для него, чтобы снять с его плеч то, что он не обязан был держать. Слова рвались наружу, как пар из рассечённого котла, и я знала: если не скажу — задохнусь. Всё, что мы пережили, всё, что я несла на себе — это не только моя боль. Это их боль тоже. И кто-то должен её остановить.
— Я не она.
Голос вышел тихим, но таким ровным, что даже ветер прислушался. Кронпринц приподнял бровь, скользнул по мне недоумённо насмешливым взглядом, будто не веря, что эти слова вообще имеют вес. Герцог застыл, словно из камня. Нянюшка — наоборот — вся дрогнула, как вода под ветром.
— Я не она. Не ваша дочь. Настоящая Сиенна умерла, — произнесла я спокойно, как будто читала чужую историю, чужую судьбу, в которой просто оказалась свидетелем.
— Что ты такое говоришь? — у нянюшки глаза распахнулись, как у ребёнка, которому разбили любимую игрушку.
Я посмотрела прямо ей в лицо.
— Вам виднее, — сказала тихо. — Я появилась в этом мире в тот момент, когда ты дала мне пощёчину. Тогда, в башне. Потому что нельзя было падать в обморок, когда Кайо едва держал защиту. Ты сама мне это сказала, помнишь?
— Помню.
Её голос дрожал, в нём рос ужас не к происходящему, а к воспоминанию, которое вдруг шевельнулось в ней самой.
— Что случилось перед этим?
Нянюшка побелела так, будто кровь покинула её в одно мгновение. Губы шевельнулись, но звука не было. Потом всё же выдохнула:
— Мы поднялись в твою спальню, и у меня закололо в груди. Перед глазами потемнело. Я… я упала. А когда очнулась — ты лежала рядом. Дыхание было еле-еле… и вдруг стало ровным. Совсем другим. Я подумала, чудо…
Что и требовалось доказать. У неё случился инфаркт. Настоящая Сиенна Анабель умерла в тот миг. А я пришла. Не случайно. Не по воле богов, а по воле последнего желания погибшей души мага жизни: спасти эту женщину.
— Я — чужая. Всего лишь похожа на неё внешне. Но уже не она, — произнесла я, чувствуя, как слова впиваются под кожу, как шрамы. — Я из другого мира. Если вам так легче — считайте, что вы оба уже спасли Сиенну Анабель. Я не она.
Сказав всё это, я хотела, чтобы герцог перестал смотреть на меня глазами, полными отчаяния. Хотела, чтобы нянюшка перестала глотать воздух, словно мир рушится только сейчас, а не тогда, когда она допустила это впервые. Хотела, чтобы хоть кто-то из нас троих смог выдохнуть.
Герцог и выдохнул. Глухо, будто вместе с воздухом вышло сердце. Он опустился на колени, не скрываясь за достоинством.
— Моя девочка… — сорвалось. — Что ты такое говоришь?..
Он плакал — не громко, не отчаянно, просто слёзы шли, как уставшие люди идут домой. И от этого мне стало хуже, чем от боли.
Нянюшка бросилась вперёд — не к нему, ко мне, но солдаты перехватили её. Она тянула руки, умоляла:
— Что бы ты сейчас ни сказала, это нас не спасёт. Просто отдай ему силу, девочка. Прошу. Пусть всё закончится, прошу!
Я не ответила.
Не могла. Слов не осталось.
