И это ломало сильнее любой плети…
Верно говорят, больнее всего вам могут сделать лишь те, от кого вы этого не ждёте…
Кронпринц махнул рукой.
Палач занял исходное положение.
Плеть взвилась в воздухе и… обрушилась.
Удар пришёл как вспышка — свет белый и хрупкий. Тот, что бьёт изнутри. Кожа разошлась огнём. Звука не было — он пришёл потом, тонкой пульсацией где-то в рёбрах. Я вдохнула. Не закричала. Боль — как морская волна: если её перехватить дыханием, она отступит на полшага и вернётся всё равно, но уже по твоим правилам. По крайней мере, я старательно убеждала себя в этом снова и снова, пока та же боль разливалась горячим кругом по спине, тянулась к плечам, в кровь, в горло. Но я держалась. Не ради упрямства. Ради того, кто там, далеко, под этим же небом.
Раз уж я жена адмирала Великой армады Гарда, я обязана с достоинством выдержать и эту беду…
И пусть не только больно. Но и очень-очень страшно.
Особенно после того, как кронпринц Арденны подошёл ближе. Взял меня за подбородок, заставил поднять голову.
— Сломаются все, — прошептал он почти нежно. — Даже те, кто верит, что умеют терпеть.
Я смотрела ему в глаза и думала, как же ему самому будет страшно, когда он поймёт: не все.
То и придало сил…
Где-то рядом захлёбывалась всхлипами нянюшка, её плач перемешивался с шумом моря. Кто-то удерживал её, чтобы не бросилась снова. Я не знала, плачет ли она обо мне или же о своих ошибках. Да и какая теперь разница? Палач снова поднял плеть. Кронпринц медлил — будто ждал, что я всё же скажу что-то, что сломаюсь, что попрошу. Я молчала. И это его бесило.
Он щёлкнул пальцами:
— Второй.
Палач занёс руку, но замер. Тишина перед ударом оказалась хуже самого удара — живая, натянутая, звенящая. Казалось, если вдохнуть чуть глубже, она треснет, как тонкий лёд.
Воздух густел — солью, потом, кровью. В груди всё стягивалось, будто сама жизнь боялась шевельнуться.
Но второй удар так и не пришёл.
Кронпринц не сводил с меня взгляда — хищного и холодного, и вдруг усмехнулся — медленно, почти лениво, как человек, которому внезапно пришла в голову новая, куда более изощрённая мысль.
— Нет, — произнёс он негромко, будто сам с собой. — Так будет слишком легко.
Палач, не поняв, опустил плеть. Ветер дохнул в паруса — коротко, судорожно, словно и сам не знал, дуть ли дальше.
Кронпринц повернулся к матросу у входа:
— Приведи его. Пусть посмотрит. Возможно, она станет понятливее, когда увидит, ради кого страдает.
Я не сразу осознала смысл его слов. «Его»? Ради кого?
И только потом сердце сжалось — в предчувствии, в боли, в отчаянном отрицании.
Наследник арденнского трона шагнул ближе, и я впервые за всё это время отвела взгляд. Не от страха — от того, что вдруг поняла: впереди не конец. Впереди — то, что больнее.
— Готовься, дочь посла, — бросил он через плечо, уходя. — На этот раз ты не промолчишь.
Я осталась одна — с ветром, с солью, со своей болью, впитавшейся в верёвки. И впервые за эти четыре дня мне захотелось, чтобы буря пришла прямо сейчас. Любая.
Лишь бы не видеть того, кого приведут.
Шаги вернулись быстро, но я услышала сперва не их — кандалы. Короткий, неровный звон железа о железо, как будто сердце старалось биться и всё время сбивалось. Двое вели. Один — шёл сам. Его вывели на середину палубы и поставили так, чтобы он видел меня целиком — привязанную к шершавому столбу, с потемневшей от соли и крови рубахой на спине, с косой, прилипшей к шее. Взгляд ударил в меня, как волна в камень.
— Сиенна… — выдохнул он.
Тот, с кем практически весь Градиньян попрощался.
Его светлость. Герцог Рэйес. Посол. Жив.
Он постарел не лицом — костью. Скулы стали острее, как будто их выточили ножом изнутри. Под глазами — синева бессонницы и пыток. На запястьях — бурые круги застылой крови, на ключице — полоска ожога; цепь натёрла кожу до мяса. Но держался — упрямо ровно, как человек, всю жизнь шедший в гору и только сейчас позволивший себе понять, что сил больше нет.
— Прекрасно, — мягко сказал кронпринц, даже не обернувшись. — Семья в сборе.
Он вышел из тени мачты, как выходят из тюремной камеры: неторопливо, с удовольствием в каждом движении.
— Ваше высочество, — голос посла сел сразу, едва он увидел меня, но не сломался. — Не трогайте её. Отпустите. Я сделаю всё, что вы хотите. Найду нового мага жизни. Кого-то гораздо сильнее. Только не трогайте мою дочь, — он сделал шаг, цепь громко дёрнулась о кольца. — Пожалуйста. Всё, что угодно. Но не трогайте.
Кронпринц наклонил голову так, будто слушал приятную музыку.
— Мы оба знаем, что дар сродни силе вашей дочери — слишком большая редкость, чтобы в самом деле найти достойную замену, — сказал лениво. — К тому же, я хочу именно её. Её. — Он даже не кивнул в мою сторону, взгляд скользнул, как по предмету мебели. — И я получу её так, как мне нравится.
— Вы обещали, — прошептала с горечью нянюшка.
Она стояла в тени шлюпбалки, белая как мука, пустые руки сжаты у груди, будто передник есть, а его нет. Ветер трепал седые волоски у висков. Весь мир был в этих дрожащих пальцах — и моё детство, поперёк памяти вставшее, тоже.
— Вы говорили, что не причините ей вреда, если я… — она шагнула вперёд, голос сорвался и упал, как оборванная нить. — Пожалуйста. Пожалуйста, Ваше высочество!
Кронпринц даже не повернул головы.
— Я сказал, что подумаю, — уточнил без тени раздражения. — Я подумал. И передумал.
— Нет!
Нянюшка сорвалась к нему — тем самым своим неразумным шагом, которым она всегда бросалась закрывать Сиенну Анабель от любой беды. Боевой маг поймал её под локоть — не грубо, железно.
— Ради Пресвятых, пощадите ребёнка! Возьмите меня! Возьмите… что угодно!
А я…
“Из-за тебя я здесь”, — сказала я внутри себя.
Не вслух: звук выдал бы меня. Мысли же в эту минуту были вязкими, как кровь — с поверхности их не смоешь.
— Она сама виновата, — сказал кронпринц с ласковым злорадством. — Не стоило меня злить.
Его светлость качнулся, будто его ударили. Руки дрогнули в оковах. Сейчас он не мог дотянуться ни на ладонь, как бы ни пытался.
— Второй, — произнёс кронпринц, вернув всё своё внимание мне.
Палач шагнул. Плеть взмахнула — чёрная, тугая, с солью, въевшейся в кожу. Воздух распахнулся. Герцог издал звук — не крик, хриплое «ах», сорвавшееся, как парус в шквал.
— Вы обещали, — с шепелявой злостью повторила нянюшка, и только теперь я увидела — в глазах у неё растёт пустота. Понимание. — Вы говорили… вы…
— Я не держу обещаний, — отрезал он. — Я сказал, второй.
Я уткнулась лбом в столб. Метка на запястье горела — крошечным угольком под кожей. Я держалась за неё, как за единственное, что ещё принадлежит мне.
Удар всё же последовал.
Вдох. Выдох.
Ещё один удар.
На четвёртом у меня сорвался тонкий звук — не крик, скол в голосе. Я прикусила губу — солёная кровь обожгла язык.
— Пожалуйста! — голос Его светлости как по стеклу резал.
Но куда громче продолжала причитать нянюшка.
— Ваше высочество! Я вас умоляю! Ради… ради всего, что у вас ещё осталось человеческого!
Лично мне вдруг стало смешно.
Нельзя же быть настолько наивной в её годы?
Нет ничего человеческого в том, кто похоронил столько жён…
— Скучно, — подтвердил все мои умозаключения кронпринц и наконец повернул голову к нянюшке. — Хочешь быть полезной? Тогда уговори её ты. Может, тебя она послушает.
Нянюшка дёрнулась, как от пощёчины. Посмотрела на меня. И шагнула ближе, насколько позволил удерживающий её на месте матрос.
— Доченька… — прошептала хрипло. — Девочка моя… родная… отдай ему силу, — слова бились, как рыба на песке. — Отдай — и он отпустит. Всех нас. Я тебя прошу. Ради меня… Зачем тебе эта проклятая сила? Отдай. Не нужна она тебе. От неё одни беды. Она только убьёт тебя. Лучше отдай. Я тебя заклинаю.
