Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ) - Коваль Дарья

— Держать щиты! — рявкнул Дарнелл.

Маги «Эсмы» сомкнули ладони, руны вспыхнули серебряными нитями, сплетаясь в полусферу над мачтами. Вражеское пламя лизнуло купол и, шипя, стекло в море раскалённым дождём.

— Ответный, — ровно, без поднятия голоса, сказал Аэдан.

Но именно этот голос стал самым громким за последнее столетие Дархольма. Ведь вместе с ним корабли Великой армады Гарда выдохнули огонь. Ядра с рунами удара разорвали зубцы башен. «Грозовой Предел» метнул чёрную молнию — сотканную из ветра и соли, и та расколола купол Дархольма в стыке двух вышек. В трещину хлынули раскалённые ядра «Бесстрашного», камень пошёл лавиной. С моря поднялись волны — не сами собой: капитаны шепнули, и вода слушалась. Она согнула деревянные мосты, сорвала с основания баллисты, с шипением заглушила пылающие валганги на стенах.

Дархольм защищался отчаянно. Из бойниц били арбалеты размером с мачту, болты врезались в щиты, и те на мгновение лопались, как стекло. Маги на стенах поднимали смерчи песка и жара, бросали в море стаи ледяных стрел, что звенели о рангоут, как хрусталь. Но армада давила, как буря: без устали, без жалости. Пушечные залпы чередовались с грозовыми напевами штурмовых магов; ритм боя ловили даже реи — гнулись в такт, будто корабли были живыми зверями под рукой своего Адмирала.

К полудню купола Дархольма исчерпались. Один за другим гасли защитные круги на башнях, руны на стенах тухли, словно их разъела морская соль. Башни крошились, камень стонал.

Тогда-то над донжоном, наконец, дрогнул и взвился белый флаг капитуляции.

— Прекратить огонь, — сказал Аэдан.

Его голос прозвенел, как сталь, уткнувшаяся остриём в камень. Гул боя стал стихать. Остались только прибой, скрип канатов и редкие, нервные хлопки парусов.

Вскоре из снесённых ворот крепости потянулась процессия. Впереди — сам король Дархольма: высокий, сутуловатый от тяжести кандалов, с седыми висками и взглядом человека, у которого отняли последнее, но не достоинство. За ним — она, беглая королева Арденны, скрываемая здесь долгие годы, а рядом её дочь — ещё совсем ребёнок, тонкая, бледная, но с упрямо приподнятым подбородком и пальцами, вцепившимися в запястья матери так, будто это браслеты силы. Их окружал второй кордон абордажников. Впереди шёл капитан Лорик с полосой пороховой гари через щеку, напоминающей о недавнем штурме.

Хвост процессии замыкали дархольмские стражники с опущенными копьями и несколько придворных магов: у тех на руках были не просто верёвки — рунические кандалы, мерцающие тускло-синим, чтобы ни шёпот, ни знак не проросли в плетение. Двое шли под руки — у одного лоб был перетянут кровавой повязкой. Сопровождающие их боевые маги Гарда держали их «на замке» — ладони сомкнуты в печати, глаза прищурены, как у людей, которые до сих пор слушают эхо боя в собственной крови.

Их вели к абордажным сходням «Эсмы». На трапе пахло смолой и ржавчиной, ветер бился в флаги, солнце скользило бликами по металлу. Звякнули цепи, ритмично — словно чей-то тяжёлый вздох. Стража подала «привязь», и пленных, по одному, повели на борт — под взгляды людей в синих мундирах и молчаливое, ровное дыхание моря.

На юте ждал Аэдан Каин. И сам адмирал не видел ни пленных, ни башен, ни стен. Внимание его раз за разом возвращалось к собственному запястью. Туда, где всё это время горела метка. Едва. Тепло — слабое, неуверенное, как дыхание, которое вот-вот может оборваться. Он не показывал этого никому. Лишь пальцы, стиснутые на перилах, выдавали, что в груди бьётся не только сердце полководца, но и мужа. И всё же, когда король с королевой и принцессой поднялись, адмирал шагнул навстречу. Жёсткий, предельно собранный. Его речь стала такой же:

— Я не намерен захватывать Дархольм. Мне нужны только они, — он показательно повернул голову, встретившись с ледяной выправкой королевы и внимательными, настороженными глазами её дочери. — Королева Арденны и наследница. Их я заберу с собой. Им не причинят вреда.

Королева даже не моргнула.

— Защитник, который приходит с войском, всегда обещает мягкие оковы, — произнесла она ровно.

Голос у неё оказался низким, выдержанным, как у человека, знающего цену любым словам.

— Я не торговец иллюзиями, — жёстко отреагировал Аэдан. — На борту моих кораблей мои обещания исполняются. И речь идёт не о переговорах, Ваше Величество. Вы вернётесь в Арденну. Королевству нужен новый законный наследник престола.

Глаза принцессы мгновенно расширились от неприкрытого ужаса. Королева перевела глаза на море, будто мерила расстояние до горизонта.

— Пленные короли редко выбирают, кому верить, — тихо произнёс король Дархольма, с грустной усмешкой — больше для себя, чем для собеседников. — Но мудрость подсказывает, что хуже, чем сейчас, уже не будет. Мы примем ваши условия, адмирал.

Аэдан кивнул. Одним коротким жестом велел офицерам:

— Увести. Охрана — из старшего состава. Ни слова, ни взгляда лишнего.

Офицеры подчинились. Королеву и принцессу проводили аккуратно, почти бережно. Короля вернули на берег с должным уважением врагу, который сражался до конца. Пленение состоялось без крика и позора — так, как и должен вести себя флагман Гарда.

Задача выполнена. Армада могла возвращаться в Гард.

Но не вернулась.

Адмирал не успел отдать соответствующий приказ. Едва вознамерился, как по разуму ударило — резко, как если бы палуба мигом ушла из-под ног. Под рубашкой обжёг острым колющим жаром медальон. Жар — родной, знакомый до боли. Даже слишком. Воздух на палубе мгновенно стал тяжёлым, как перед шквалом; шум моря провалился куда-то вниз, в гул корабельного брюха. Аэдан зажал диск в ладони, чувствуя, как металл пульсирует — не как вещь, как живая артерия. Закрыл глаза и, не тратя ни слова, отпустил себя в ту струю, где кровь зовёт кровь.

Тьма не приняла его сразу. Сначала ударил запах — смола и воск, золой шершавящий горло; потом — ощущение тесной шахты, по которой его тянет вверх, хотя тело всей кожей помнило палубу под ногами. И уже после — свет. Не холодный, не слепящий — тёплый, густой, как расплавленное золото в чаше. Этот свет не светил, а держал пространство, распирая чернильную пустоту.

В нём стояла вовсе не та, кого он ждал.

Леди Эсма казалась выточенной из того самого золота: ровная спина, неподвижные плечи, руки, сцепленные на уровне пояса — и крошечная дрожь в пальцах, которую он, к несчастью для них обоих, заметил. Он остановился в двух шагах. Внутри у него всё было натянуто, как такелаж в шторм: одна мысль вдоль позвоночника — только не сейчас, только не про неё.

— Здравствуй, мама, — произнёс он ровно.

Ровность далась ценой того, что челюсть свело. Эсма не опустила глаз, но чуть-чуть отвернула лицо — будто золотой свет резанул ей щёку.

— Здравствуй, сын, — сказала она не голосом леди Арвейн, чьё слово было всегда железом, а голосом женщины, которую жизнь научила называть беду по имени.

— Что-то случилось? — нахмурился Аэдан.

На этот раз заговаривать она не спешила. Но всё же произнесла:

— Твоя жена… пропала. И мы не можем её найти. В Градиньяне её нет.

Слова вошли в него тупо — как нож, воткнутый рукоятью. Сначала не больно. Сначала — пусто. Потом эта пустота хлынула, как ледяная вода за борт: с ног до головы.

— Что произошло?

— Служащие кухни видели, как она упала в обморок. Ей помогли выйти на свежий воздух. Потом она и та, что вырастила её, обе исчезли, — ответила леди Эсма.

— Когда? — спросил он сипло.

Прежде чем продолжить, она вдохнула, как человек, входящий в холодное море. Совсем неудивительно, учитывая, что…

— Почти сразу после твоего отъезда.

Он поднял голову. Свет резанул глаза. За рёбрами что-то ухнуло — слишком медленно для сердца, слишком тяжело для дыхания.

— И ты всё это время молчала?! — сорвалось.

И откликнулось в пустоте гулом, будто он крикнул в колодец.

Золото вокруг Эсмы колыхнулось. Она выдержала его взгляд — не как мать сына, а как человек, на чьём весу держатся стены.