Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ) - Коваль Дарья

— Ты был нужен там, где был, — сказала она сталью, знакомой с детства. — Я не хочу быть той, кто добавит тебе ошибок, когда на чаше весов стоит целая армада.

Он сжал медальон так, что костяшки побелели. В висках стучало — тем глухим, неторопливым боем, что всегда звучит перед тем, как человек примет решение, которое сделает его другим.

— Обе исчезли. И всё? Должен же остаться хоть какой-то след, — выдавил он.

— След был. Едва тёплый, но живой, — признала Эсма. — Я держала его, сколько могла, но он ушёл в море.

Пауза растянулась, стала тонкой, как канат на пределе. Где-то за гранью золотого света скрипнуло дерево — или это скрипнула его собственная грудь. И вдруг золотая маска на лице Эсмы дала трещину. Она шагнула на полшага ближе — жест, которого он не видел от неё, кажется, никогда. Руки по-прежнему сцеплены, пальцы по-прежнему неподвижны — только голос стал ниже:

— Император в курсе. Он разослал дозоры ко всем портам. Все переправы тоже перекрыты. Но след ушёл в море, и это всё же больше твоя стихия, чем его.

Он хотел ответить чем-то резким, жёстким — привычной для них обоих сталью, с учётом, что именно они должны были беречь Сиенну, и в итоге не сберегли. Но вместо этого вдохнул. Так, как он учил мальчишек на верхней реe: ровно, глубоко, будто наполняешь грудь ветром. Воздух вошёл со скрипом, но вошёл.

— Что-нибудь ещё? — спросил он уже тише.

Не обличая — проверяя фундамент.

— Мы оба знаем, кто забрал её, — сухо сказала Эсма, и в этой сухости плеснула кровь. — И я тебя очень прошу, не принимай скоропалительных решений. Император всё ещё против войны с Арденной.

Он прикрыл глаза на секунду. В этой секунде прожили сразу двое: адмирал и муж. Первый считал ветры, течения и расстояние до ближайшей лагуны, где можно укрыть корабль. Второй — пульс на собственном запястье, хрупкий и упрямый. Второй был громче.

— Я её найду, — сказал он просто.

— Я знаю, — ответила Эсма.

Золотой свет стал тускнеть — не потому, что она закрыла ментальную дверь. Он сам её закрыл. Разжал пальцы. Тьма сжалась, как вода под форштевнем, и ушла. Медальон снова стал всего лишь металлом — тяжёлым, горячим, реальным.

Аэдан Каин сделал вдох — уже настоящий, острый. Ветер обжёг лёгкие солью. Палуба вернулась под ноги, как будто за эти несколько мгновений корабль успел состариться на год. Адмирал не сразу понял, что до крови прокусил щёку: на языке солоновато.

Пальцы сами нашли брачную метку. Кожа под ней была теплее остальной ладони, как маленький уголь в очаге. Он пригладил рубашку, достал медальон поверх ткани. Закрыл глаза второй раз. Потянулся мысленно не к матери, к ней. Пошёл не шагом — касанием: как касаются воды, чтобы не спугнуть её лёгкий путь. Мир сузился до нити. Но нить не была пустой — она пружинила, как струна. Он послал по ней волна за волной — не слово, не образ, тепло. Ровно, как дышат через боль: вдох — я рядом, выдох — я иду.

Ответа не было. Но и глухой стены не стало.

Он открыл глаза, и в голове щёлкнуло — не как мысль, как переключённый рубильник. Плечи сами расправились, грудь стала шире, наполнившись новой порцией воздуха. Острие взгляда нашло линию горизонта и коснулось её точно, как клинок — жилы камня. Внутренний шторм улёгся не потому, что стал слабее, потому что получил курс. Курс на Арденну.

Глава 31

Снаружи шумело море — не яростно, как прежде, а устало, будто ему тоже надоело глотать людскую боль. Оказывается, корабль кронпринца Арденны сопровождал целый флот. Волны шли ровно, одна за другой, и этот размеренный звук выводил из себя сильнее нового открытия, сильнее любых ударов и криков.

Меня вытащили из каюты под руки. Не грубо, но крепко — так, как вытаскивают вещь, а не человека. Сырые доски под босыми ступнями были холоднее камня, верёвки на запястьях резали кожу, но это было не самое страшное. Страшнее — то, что внутри всё давно сдалось, и оставалось лишь тело, которое всё ещё не хотело упасть. На палубе стояла серость: небо и море слились в одну глухую поверхность. Воздух был густым, как пар, будто перед бурей. Вся команда притихла — и это молчание звенело громче любого ветра. Меня поставили у мачты — той самой, на которой висел арденнский флаг. Туда же привязали меня. Верёвки скользнули по плечам, стиснули запястья, грудь, щиколотки. Корабль покачнулся, и я едва удержалась на ногах. Когда меня обвязывали, я думала не о боли. Я думала о том, что это уже четвёртый день. Что я не сломалась, хотя он этого хотел. Что жажда перестала быть пыткой и стала такой же частью меня, как способность дышать.

Кронпринц появился, как появляется холод: просто стал ближе. Его сапоги отбивали короткий ритм по палубе. Ни один матрос не осмелился поднять голову. Даже ветер не трепал его плащ — будто боялся. А я уже так устала, что давно растеряла весь страх. Он остановился напротив, и мир сузился до расстояния между нами — до этого метра, пропитанного солью и страхом.

— Дочь посла, — произнёс почти ласково наследник трона Арденны, и на этом его “дочь” у меня внутри что-то скрутилось. — Твои “нет” надоели. Без воды ты оказалась упрямей, чем я рассчитывал. Что ж. Будем учить иначе.

Я не ответила. Только посмотрела прямо. А он чуть склонил голову — как человек, любующийся редкой игрушкой, которую сейчас собирается сломать. Из-за его спины вырос палач — низкий, крепкий, плечи, как у отвала якоря. В мужских руках блеснуло чёрное — плеть: грубая, с толстой кожей, размокшей от ветра, с узкими запёкшимися следами на концах, будто поцелуи чужих спин прилипли и остались навсегда.

Где-то здесь липкий ледяной страх и впрямь вернулся…

Палач подошёл неторопливо. Покрутил рукоять — проверил вес. Встал так, чтобы ему удобно было бить. Мир сузился до этой дуги — от его плеча к моей спине. Я уткнулась лбом в шершавый столб и стиснула зубы.

Никаких слов. Никаких обещаний.

Только бы выдержать…

Не думать.

А если и думать, то только о нём. О моём.

Плеть взмахнула почти бесшумно. Воздух распахнулся…

Но удара не последовало.

Резкий крик прорезал палубу, как нож парусину:

— Нет! Не надо! Ваше высочество, вы же обещали!

Я вздрогнула. Голос был знаком до боли.

Нянюшка.

Она выбежала из-за спин стражи, без привычного чепчика, волосы выбились, глаза горели отчаянием. Бросилась к нему, чуть не упав, ухватилась за полы плаща:

— Вы же обещали! Клялись, что не причините ей вреда!

Кронпринц обернулся медленно, как человек, которого не стоит отвлекать во время игры. Губы его дрогнули в усмешке.

— Она сама виновата, — произнёс он лениво. — Не стоило меня злить.

Я не увидела её лица — только услышала, как у неё из груди вышел воздух: коротко, обожжённо. Вот тогда меня ударило. Ещё не плеть. Простая, колкая, как соль в ране, мысль: “Я здесь из-за неё”.

Всё-таки действительно из-за неё…

Из-за тех рук, что сейчас застряли в моей памяти, как те, что завязывали мне когда-то в детстве ленты в косы, грели молоко с мёдом, закрывали от кошмаров глаза. А ведь я ждала удара от кого угодно — от свекрови, от Луизы Байо, от баронессы Райхштадт, от императора… да от кого угодно! Но не от неё. Не от той, кому Сиенна Анабель доверяла до последней крошки хлеба, до последнего полусонного слова.

Горечь поднялась к горлу — густая, темнее крови, и я проглотила её молча, чтобы не вырвалось ничего лишнего.

Но то я. Она не умолкала ни на секунду.

— Ваше высочество, прошу, не надо! — повторяла нянюшка снова и снова.

Её голос рвался, как старое полотно. А он смотрел на неё с любопытством, как на насекомое, которое неожиданно заговорило.

— Обещания, — произнёс с лёгкой усмешкой кронпринц, — вещь удобная. Их можно давать. Можно и не держать.

Её пальцы дрогнули, губы задрожали. И вот тогда до неё тоже дошло. Я это услышала: не по словам — по тишине после них. Как ломается внутри что-то старое, как будто падает, звеня, миска — и никто не поднимает. Её дыхание сорвалось, и стало понятно: только сейчас нянюшка поняла, что её обманули. Но лично мне легче не стало. Я уже стояла привязанная — фактически её выбором, её руками, и даже этим её страхом.