— Хочешь? — спросил ровно.
Я промолчала. Казалось, если открою рот, из него вытечет не голос, а песок.
— Всё ещё держишься, — продолжил наследник. — Я ожидал, что будешь стоять на коленях уже к вечеру первого. Забавно.
Он взял кубок, поднёс к лицу. Я видела каплю на кромке — прозрачную, совершенную. И видела, как отражается в ней тусклый иллюминатор и узкая полоска моего лица. Он сделал шаг ближе, и моя гордость сошла на нет, как пена. Я потянулась — совсем чуть-чуть, как тень, и тут же заставила себя отпрянуть. Нет. Нет.
— Пей, — сказал вдруг кронпринц и протянул.
Я подняла голову. Он улыбался — мягко, почти сочувственно. Рука дрогнула, и кубок качнулся. Я уже почувствовала прохладу на коже, когда он отнял ладонь и… развернул запястье.
Вода ушла на пол — тонкой быстрой полосой. Серебро пусто блеснуло. Он смотрел, как тёмные доски жадно впитывают влагу, как расползается пятно, и улыбался так, будто видел, как ломается что-то внутри меня. Может быть и в самом деле видел.
— Не сегодня, — произнёс он ласково. — Слишком рано.
Поставил пустой кубок и наклонился. Запах его кожи, металла, дорогого масла — всё это ударило мне в голову. Он не дотронулся. Но было ощущение, что дотронулся.
— На третий день, — пообещал его высочество злопамятный мстительный социопат. — Ты попросишь правильно. И скажешь “пожалуйста”. Всего два звука. Ты справишься, дочь посла.
Он ушёл. Кубок остался пустым. А я некоторое время просто смотрела на мокрое пятно. Оно темнело, сжималось, исчезало — как надежда. Потом я опустила ладонь на пол и коснулась влажного дерева пальцами. Подушечки впитали драгоценную прохладу — ровно на вздох. Я подвела пальцы к губам и лизнула, как зверёк. Солёная плесень, сырость, чужая кожа — мерзко, но я проглотила.
Жажда открывает в человеке такие двери, о существовании которых он прежде и не подозревал…
К вечеру второго дня всё стало ещё хуже. Начались видения. Они приходили волнами, как море, и так же отступали, оставляя после себя пустые раковины. Я снова была в белой палате. Не здесь — в другой, моей прошлой жизни. Трубки, свет, тень от жалюзи по стене. Нянюшка сидела у моих ног — чужая и своя: в старом фартуке, с мукой на пальцах, и гладила простыню, как когда-то гладила урну с прахом Его светлости.
«Прости, девочка» — причитала она.
Посол стоял у окна. Силуэт герцога Рэйес — твёрдый, как черта на карте.
«Я выбрал его, потому что он держит слово», — напомнил мне он.
Шепот шёл в такт стуку колёс по брусчатке. И прибою.
Я пыталась сказать всем им, что не держусь, что падаю, что не могу больше…
Но голос утонул в шуме ветра.
И вдруг — он. По-настоящему он. Не привидение. Не отражение. Мой Аэдан. Он сидел на полу возле моей лавки, облокотившись плечом о стену, и улыбался краем губ, как тогда, в бирюзовой гостиной.
«Жизнь моя…»
Я вытянула к нему руку — и рука прошла сквозь дым. Осталась только тёплая дрожь метки. Я ухватилась за неё, как за канат.
Держись! Держись! Держись!
А потом я снова проснулась…
Иногда тьма становилась такой густой, что я видела в ней Левого и Правого. Как будто они вернулись. Были совсем рядом, сложенные из тьмы, с гостеприимно распахнутыми крыльями. Они склоняли головы и смотрели — не глазами, а тенью. И я тянула к ним ладони, шептала имена. Но и они растворились, как туман над водой. И я опять одна — с качкой, с досками и со своей жаждой.
В этот момент я перестала недолюбливать и презирать кронпринца. Начала ненавидеть всю Арденну в целом…
На третий день я перестала считать вдохи. Они стали похожи друг на друга, как капли в море. Я лежала на боку, поджав колени, и слушала собственный пульс, как прибой. И в этот момент дверь снова открылась.
Кронпринц не улыбался. Лицо — ясное, чистое, как только-только наточенный нож. В руках — снова кубок. Он не стал тянуть. Подошёл близко, сел на край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло. И поднял кубок к моим губам.
— Пей, — сказал тихо.
Я замерла. Всё внутри сжалось. Это могло быть милостью. Это могло быть проверкой. Это могло быть всем сразу. Я впилась взглядом в воду, в её гладь, где чуть дрожала тонкая полоска света.
И не двинулась.
— Три глотка, — произнёс наследник престола Арденны. — Ровно три. А потом я услышу твоё “да”. Справедливо?
Справедливо?
Ха.
Я даже не знала, что было бы реально справедливо.
Внутри меня боролись две силы. Одна — сжала горло, шептала: “Возьми. Пей. Ты умрёшь без этого, и тогда он точно победит”. Другая — расправила плечи, сказала: “Не попрошайничай. Не плати своей волей за тень воды. Не плати”.
Метка на запястье едва заметно толкнулась — и я поняла, где правда. Медленно отвернула лицо.
Кубок завис на полпути. Молчание стало длинным.
— Упрямая, — ухмыльнулся кронпринц. — Хорошо.
Резко развернул запястье и вылил воду мне на волосы, на щёки, на горло.
И какая же холодная оказалась эта вода!
Ледяная…
Холод ударил прямо в кожу, струйки потекли вниз. А он опять усмехнулся.
— Тебе идёт, — сказал, — отчаяние.
Кубок клацнул о столешницу. Наследник Арденны поднялся. На пороге задержался, словно вспоминая что-то. Повернул голову:
— Сегодня ночью ты всё же попросишь, — пообещал. — И не просто воды.
Он вышел. Засов снова лёг на место.
Я лежала, не двигаясь. Вода успела высохнуть и оставила соль на коже — липкую, колющую. Но мне было всё равно. Я смотрела в иллюминатор — узкую, почти призрачную полоску света, считая удары собственного сердца. Всё во мне стало жёстким. Даже мысли. Они больше не плавали, как водоросли, — тонули камнями.
Кронпринц вернулся, как и обещал, ночью.
Вошёл в полутень вместе со всем своим садистким спокойствием. За ним — тот же боевой маг. Клинка у них не было. Кубка тоже. Он лишь сел напротив и посмотрел долго, будто пытался запомнить каждую трещинку у меня на губах.
— Ну? — спросил он, наконец. — Говори.
Я и тогда промолчала.
— Проси, — напомнил.
Внутри что-то хрустнуло — не здоровье, не сила. Гордость. Та самая, которая всегда платит дороже всех. Она поднялась во мне, как прилив. Я сложила ладони, будто в молитве, коснулась запястья, где жило моё личное “мы”, и… ничего не сказала.
Он понял без слов.
— Ещё ночь, — бесстрастно заключил он и улыбнулся, непонятно чем слишком довольный. — Ещё одну.
Я опустила глаза, чтобы не видеть этой улыбки. А когда он поднялся, едва слышно выдохнула в согласии:
— Ещё одну.
С чего бы мне мириться с судьбой?
Всё просто. Кронпринц морил меня голодом и не давал пить — изводил день за днём. Но и только. И это значило, что ему необходимо моё согласие. По всему выходило, он не мог забрать мой дар силой. Иначе бы давно взял. И меня. И мою магию.
И раз уж я должна отдать силу сама…
Он её не получит.
Ни за что!
Аэдан
Дархольм встретил армаду тишиной. Их флот уже лежал на дне, разорванный гардскими ядрами и заклятиями в первом морском бою. Но стены ещё стояли: тёмные, поросшие солью и древними рунами, как вздыбленная челюсть зверя, решившего умереть, но не отпустить добычу.
Адмирал Арвейн стоял на корме своего линкора. Под подошвами отзывалась тяжёлая, уверенная поступь корабля: дерево и сталь гудели, будто в глубинах судна билось сердце. Капитан Дарнелл у нижней шканцы коротко раздавал приказы. Флагман вёл полумесяцем «Бесстрашный», «Верный», «Грозовой Предел», «Серебряный Галс», а за ними корветы и бриги: «Морской Ворон», «Чёрный Лис», «Сольвейг». Все держались за флаг «Эсмы», чутко воспринимая малейший знак.
Первыми заговорили стены. Из башен вырвались огненные шары, сгустки тьмы, алые молнии — словно сама крепость выплюнула небесный арсенал. Удар пришёл по куполам гардских щитов, и те дрогнули, как тонкий лёд. Воздух оглушило звоном, будто сотня колоколов ударила разом.
