К тому же, порошок, которым она меня усыпила, был заготовлен у неё задолго до того, как она осознала, что я собираюсь в порт. А значит, готовилась применить его в любом случае.
Её даже не смутило, что всё это происходило фактически среди белого дня! При куче свидетелей!
Точно!
— Люди… — выдохнула я вместе с очередным осознанием, и голос позорно сорвался. — Что с теми, кто видел?..
Не договорила. Кронпринц усмехнулся, как от хорошей шутки:
— Придётся матери твоего мужа нанять новых.
Я едва не рухнула обратно на лавку. Мир плыл. Внутри всё сжималось — от ужаса и бессилия.
Он видел это. Он наслаждался.
— Хм… Держишься, — заметил он с тоном ценителя, едва я выровняла дыхание. — Это даже приятно. Большинство уже кричало бы и молило о пощаде. Но ничего. Ты изменишься.
Сказал и бросил медальон на стол — звонко, холодно, как очередной мой приговор. Но я даже задеть его не успела.
— Эрд, — приказал наследник арденнского престола. — Передашь Лорану. Пусть хранит. Я не люблю, когда мои вещи теряются.
Боевой маг поднял цепочку двумя пальцами и спрятал за пазуху. Я смотрела, как исчезает последняя ниточка связи с Аэданом, и ничего не могла сделать. Метка на запястье горела слабым, болезненным теплом. А кронпринц снова повернулся ко мне.
— Три дня, — постановил его высочество мстительный социопат. — Без воды. Без пищи. Ты будешь считать каждый вдох, дочь посла. На третью ночь ты сама попросишь. Попросишь красиво.
— Нет, — ответила зачем-то.
И сама удивилась, как твёрдо прозвучало.
Что ему, заведомо, не понравилось…
Он склонил голову, всматриваясь.
— Ты ещё не поняла, — произнёс он почти ласково. — Здесь нет “нет”. Есть только “когда”.
Кронпринц задержался ещё на мгновение. Его тень всё так же падала на меня. Он смотрел свысока, прищурившись, и улыбался — холодно, с наслаждением, будто уже праздновал победу.
— Твой адмирал далеко, — произнёс напоследок. — Слишком далеко, чтобы помешать.
Он развернулся резко, как хищник, потерявший интерес к игрушке. Люди за его спиной тоже вышли. Дверь закрылась. Засов снаружи встал на место с сухим лязгом.
Тишина.
Гулкая, вязкая.
Я сидела, всё ещё сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впились в кожу. Потом медленно сползла по лавке и обхватила себя руками. Доски подо мной скрипнули. Они пахли солью и плесенью, что только прибавляло удушающего ощущения тошноты.
Метка на запястье всё ещё горела, слабо, упрямо. Я положила ладонь поверх неё и закрыла глаза.
Аэдан найдёт меня…
Придёт…
Обязательно.
Я повторяла это снова и снова, как молитву, пока качка убаюкивала, а жажда уже начинала прожигать горло.
Где-то наверху, за сотнями досок и десятками голосов, раздался гулкий удар колокола. Корабль вздрогнул, словно зверь, готовящийся к прыжку.
Мы уходили всё дальше от берегов Гарда…
И всё ближе к берегам Арденны.
Темнота в комнате, куда меня заперли, оказалась гуще, чем ночь. Она не менялась ни с качкой, ни с часами, только становилась плотнее, будто дышала сама по себе.
Сначала я думала — ничего. Выдержу.
Голод? Ерунда. Я переживала и не такое. Вода? У меня оставалось немного влаги на губах. Но прошло несколько часов — и оказалось, что хуже всего не пустота в желудке и не трещины в горле, а именно эта тишина.
Она раздирала мозг сильнее, чем голод.
Только мерный скрип дерева, удары волн о борта и тяжёлый гул в ушах — мой собственный пульс. Я пыталась дышать глубже, успокаивая сердце, но с каждым вдохом чувствовала запах сырости, соли и плесени — и меня выворачивало.
Раз за разом я сглатывала, но во рту стояла горечь. Я обхватила себя руками, встала, села, снова встала и снова села на лавку.
Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Больше?
Здесь легко было забыть, что за пределами этой тесной комнаты существовал день и ночь, солнце и луна.
Я смотрела на запястье. Метка. Она пульсировала всё так же слабо, едва заметно, но этого хватало.
Это был мой якорь.
Каждый удар в венах — будто шёпот Аэдана. Я представляла, как он говорит мне: “Я иду. Я рядом”. Даже если он и не знал, где я. Даже если ему было слишком далеко, чтобы услышать.
Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь. В темноте улыбка казалась безумием. Но именно она спасала меня от того, чтобы не сорваться в крик.
Потом я уснула.
Казалось бы, простая усталость, но сон оказался хуже бодрствования. Я провалилась в какие-то странные образы: больничная палата в моей прежней жизни, белый свет, капельница. Звонкий сигнал монитора, который резал по ушам. Я видела там себя — прежнюю. Ту, что умерла.
А рядом…
А рядом сидел Аэдан.
Нет, не тот, которого я знала здесь. Не адмирал. Человек, чужой и близкий одновременно. В белом халате, накинутом на плечи вместо мундира. Он держал меня за руку — и та рука была такой реальной, что я проснулась, схватившись за пустоту.
Сухость во рту стала ещё мучительнее. Я не могла вдохнуть без того, чтобы губы не потрескались.
Я провела по ним пальцами — кожа распалась в кровь.
Запах железа ударил в нос. Я едва не застонала.
Потом — шаги.
Снова.
Я вскинулась, напрягая всё тело, но дверь так и не открылась.
Только тень за щелью мелькнула.
Меня проверяли. Смотрели, как я держусь.
Я отвернулась, чтобы они не увидели, как дрожат руки.
Голод пришёл позже. Острый, звериный. Сначала это был просто спазм, потом — пустота, такая, что казалось: внутри меня разрастается бездонная яма.
Я прижала ладони к животу, сжалась в комок.
Я думала о хлебе. О чашке тёплого бульона. О том завтраке, что Аэдан устроил мне перед уходом.
Эти мысли были хуже ножа.
Я пыталась отвлечься. Считала удары волн. Считала вдохи и выдохи. Считала даже стуки сердца. Но со временем они все слились. Стало трудно отличить, что из этого настоящее, а что — придумала я сама, чтобы не сойти с ума.
Иногда казалось, что метка на запястье горит ярче. Я прижимала руку к груди, закрывала глаза — и чувствовала, как будто мой адмирал рядом.
Его дыхание. Его руки. Его голос.
“Жизнь моя…” — будто шептал он.
И я хваталась за эти призрачные слова так, будто они были водой. Но стоило открыть глаза — и возвращалась тьма.
Холодная, липкая.
Я не знаю, сколько длились эти первые часы. Порой мне казалось — дни. Порой — секунды. Но я знала одно: именно так его высочество хотел меня сломать. Лишить меня веры в себя, в Аэдана, в наш союз. Но я не позволю. Я лучше и правда умру, чем прогнусь под него. Если он лишил меня свободы, это не значит, что и воли лишил. Выбор всё ещё есть. Всегда.
День второй начался не с рассвета, ведь его здесь не было, а с очередного глухого удара колокола, который прожёг темноту, как раскалённая игла. Я к тому времени уже успела забыть, каково это — не чувствовать жажды. Губы превратились в ломкую корку, язык прилипал к нёбу, и даже слюна казалась солью. Я сползла ниже по лавке, чтобы голова меньше кружилась, и закрыла глаза. Так легче было слышать не качку, а собственное дыхание.
Сначала пришли запахи. Они всегда приходят раньше всего — хитрые лазутчики. Соль. Смола. Ржавая сталь. А потом “другой” запах — свежей воды.
Кто-то скажет — вода ничем не пахнет.
Они просто не были на моём месте…
Пронзивший обоняние запах чувствовался таким таким ярким, что мне показалось, будто кто-то ткнул меня лицом в родник. Я дёрнулась, моргнула — и дверь распахнулась.
Кронпринц явился собственной персоной. Неспешно. Уверенно. За ним — тот же боевой маг с лицом каменной плиты и ещё один матрос, незнакомый, с рассечённой бровью.
Три здоровенных детины против одной едва живой меня…
В руках его высочества красовался кубок. Высокий, серебряный, с тонкими стенками. Внутри — вода. Я видела, как она колышется от каждого его шага. Он поставил кубок на край столешницы и просто посмотрел на меня. Смотрел долго. С интересом, почти с нежностью. Той нежностью, что звери испытывают к добыче, которую не хотят отпускать.
