“Позови”, — повторила я про себя.
Позови. Кровь — внутрь. Соберись. Вернись.
И вдруг это перестало быть метафорой. Я в самом деле почувствовала, как из-под пальцев — из глубины мышцы, из лопнувших капилляров — медленно, неохотно, но послушно течёт тепло назад. Как будто в растрёпанной ткани нашлась вытоптанная тропинка, и по ней, в обход, возвращается уставший путник. Края боли тянулись друг к другу — не сжимались, а узнавали. Я не вливала в себя силу — я переставала её терять.
— Это… — дыхание сорвалось. — Это работает.
— Конечно, — легонько улыбнулся мой адмирал, как будто мы не посреди вражеской палубы под фонарями, а дома, на краю постели, где он учит меня шнуровать новый корсаж.
Я закрыла глаза, как он просил, — чтобы не мешал свет, чтобы ничего не отвлекало. Пошла ладонью дальше: плечо, лопатка, ниже — туда, где плеть оставила огненные полосы. Сначала захотелось отдёрнуть руку — настолько остро было там. Но мой адмирал накрыл мою ладонь своей снова, и боль… не ушла, нет. Она стала частью разговора. Шум стих, и можно было наконец услышать слова. Каждый вдох отмечал, где нужно задержаться. Каждый выдох — куда повернуть течение. Кожа под моими пальцами как будто оттаивала изнутри. Жжение сменялось теплом, ломота — тяжёлой усталостью, которую уже можно было снести, уложить, накрыть.
— Если увидишь белую пустоту — не пугайся, — сказал Аэдан едва слышно. — Это место, где ты выгорела, неосознанно защищаясь. Там нужна не сила, там нужен покой. Обними вниманием, и оставь.
Я увидела. Небольшой овал под лопаткой — как пятно на снегу, где долго лежала тень. Я коснулась не силой, присутствием. Пятно приняло. И замерло. “После, — подумала я. — Потом”.
— Хорошо, — одобрил Аэдан так, будто слышал мои мысли. — Очень хорошо.
Я улыбнулась — впервые за эти дни — так, что это почувствовали не губы, а сердце. И в ту же секунду меня подбросила мысль: “А вдруг я сделаю что-то не то? Вдруг наврежу?”
— Не навредишь, — произнёс мой адмирал, опережая мой страх. — В этом и смысл жизни, — он чуть хрипло усмехнулся, — она сама знает, как ей лечить себя. Твоя задача — не мешать и помогать услышать.
— Ты говоришь так, будто… — я не удержалась, — будто всегда это умел.
— В море плохо тем, кто не умеет слушать, — ответил он. — Ветер, волну, человека. Себя — тоже.
Мы снова замолчали. Вода под кораблём облизнула борт и, кажется, впервые за день не пахла кровью. Где-то в проходе зашуршала ткань — кто-то оставил таз с чистой водой и бинты. Аэдан едва заметно кивнул в ту сторону и снова вернулся ко мне — как будто ничего, кроме меня, сейчас не существовало.
— Попробуй сама, — предложил он спустя минуту. — Без моей руки. Я рядом.
Я отняла ладонь, и тут же почувствовала, как кожа скучает по этому теплу, словно отняли грелку в стужу. Вновь положила — на плечо. Путь уже помнился телом. Вдох — слушай. Выдох — веди. Тепло пошло увереннее, как будто нашлось русло. Я осмелела, прошла до поясницы, задержалась на самом болезненном, не отдёрнула пальцев. Сквозь зубы прошла волна — но она, как и обещал мой адмирал, отступила на полшага, а потом вернулась по моим правилам: мягче, послушнее, как воспитанная собака, которая уже знает, кто здесь хозяин.
— Получается, — прошептала я. — У меня получается.
— Я горжусь тобой, — ответил он просто.
Я открыла глаза — только затем, чтобы встретить его взгляд. Мы молчали, и молчание это было не пустотой, а комнатой, в которой наконец можно дышать.
— Ещё немного воды, — спросила я уже почти спокойно.
— Конечно, жизнь моя, — отозвался мой адмирал.
Он поднёс чашу. Теперь я могла пить сама, маленькими глотками, как велел. Вода перестала быть наказанием, стала наградой. Я выпила трижды, немного улыбнувшись каждый раз — самой себе, ему, всему миру, который, оказывается, может не только ломать, но и чинить.
— А если… — я помедлила, — если это понадобится ещё раз? Вдруг у меня одной не выйдет?
— Просто позови, — покачал головой Аэдан, слегка тронув мою метку. — Или вот так. В любое мгновение.
И тут меня озарило — не громко, не вспышкой, — тихим ясным светом.
— Ты через неё меня нашёл? — спросила шёпотом, будто боялась спугнуть ответ.
— Ты всегда услышишь меня, — сказал он. — А я — тебя.
Я кивнула. “Всегда” — слово, которого я боялась всю жизнь. В его голосе оно было не страшным, а верным. Он смочил чистую ткань водой, отжал, аккуратно провёл по моему лицу, по вискам, по шее. Холод был правильным — тем, который возвращает в тело, как возвращаются домой после долгой дороги. Соль ушла. Я выдохнула, как после бега, и вдруг вспомнила — смех. Далёкий, свой, в бирюзовой гостиной. Мир оказался не только кровью и верёвками — в нём был смех.
Он откинул прядь мне со лба, заглянул в глаза — внимательно, как смотрят в море перед обрывом, чтобы понять, не сорвёт ли ветром.
— Всё ещё болит? — спросил.
— Уже… иначе, — призналась. — Стало тише. Как будто внутри — прибой, но без шторма.
Он взял бинт — лёгкий, тонкий, как паутина, и вложил его в мои руки, а затем поднялся вместе со мной на ноги. Ноги тряслись, но держали.
— Держишься? — уточнил.
Мои руки сами собой обвили его шею ещё в тот миг, когда он начал выпрямляться, так что вопрос был задан не за ответом, а чтобы я услышала свой голос, возвращённый и живой:
— Держусь.
— Основной узел ты уже развязала, — сказал он, и в голосе его было что-то похожее на гордость, от которой у меня защипало глаза. — Остальное — сон, тепло, вода. И немного твоей новой упрямости. Хочешь принять ванну?
— Ванну? — хрипло переспросила. — В твоей каюте нет ванны.
— Теперь будет, — пожал плечами Аэдан так, как будто уже отдал приказ плотникам, спокойно, как “взять рифы”.
Я улыбнулась — энергией, которой ещё не было, но уже хотелось верить. И, поймав себя на том, что готова спорить, хмыкнула:
— “Немного” моей новой упрямости? — округлила глаза.
— Ладно, — уступил он, — много.
— В смысле много? — возмутилась — на вид, для вида.
— Думаешь, я не знаю, что ты собиралась в порт, вероломно нарушив мой запрет? — бровь у него взлетела идеальной адмиральской дугой.
— М-мм… — протянула я, делая вид, что ищу приличное объяснение в пустом кармане. — Ладно. Много.
Мы оба засмеялись — тихо, чтобы не спугнуть пришедший покой. Смех оказался странным: как будто я не смеялась много лет и учусь заново, пальцами пробуя звук на собственных губах. И от этого смеха в груди стало просторнее.
— Аэдан, — позвала я после паузы. — Спасибо.
— За ванну? — улыбнулся.
— За всё, — сказала просто.
Без украшений. Как та же соль.
Он наклонился, коснулся лбом моего лба — осторожно, как касаются губами в храме во время клятвы, чтобы не задеть ничьё имя лишним словом. Его дыхание щекотало ресницы. Я закрыла глаза — не из слабости, из доверия, чтобы ярче это почувствовать.
— Всё закончилось, жизнь моя, — шепнул он снова, на самой границе слышимости. — Я с тобой.
Вместо слов я прижалась к нему плотнее — почти болезненно, чтобы почувствовать кость к кости, дыхание к дыханию. И это хорошо, что прижалась, потому что спустя ещё несколько его шагов я поняла, что упустила кое-что ещё.
Нянюшка.
Оглянувшись в ту сторону, где она осталась, я не увидела её. Лишь матросов в синих куртках, аккуратно завернувших тело в старую парусину — бережно, как сворачивают знамя. Они подняли её на руки, и мне почудилось, что ткань на миг шевельнулась — не от ветра; от того, что память живее тела.
Внутри всё сжалось от воспоминания, как она закрыла меня собой. Я вдохнула, чтобы не расплакаться, выдохнула — чтобы не пойти туда сейчас, не сорвать на себе бинты и не ранить всё заново. Аэдан понял — не спрашивая. Прижал к себе крепче, рукой накрыл мою руку на груди — как щит.
— Мы простимся с ней достойно, — сказал. — И всё, что должно быть сказано, будет сказано. Но не в эту минуту.
