Я слушала, моргала и думала: “Невежды!”
В мире, где мёртвые моря поют, где солёная вода может ожить и стать защитой, где столько удивительной магии… они умудряются не верить в очевидное!
Ну вот как так?!
Ко всему прочему Аэдан добавил ещё один “штрих” к картине “здравого смысла”. Отобрал у меня терновый венец. Аккуратно. С тем самым своим ласковым упрямством, которым он умеет выбить почву из-под любых моих аргументов. Но факт остался фактом — реально отобрал. Мол, чтобы в моём “психологически неуравновешенном состоянии” я, не дай Пресвятые, не призвала свой легион, навредив кому-нибудь случайно. Или ещё чего не натворила.
Злыдень!
Хоть и справедливый…
А его офицерам, между прочим, пришлось чуть ли не по досочкам разобрать весь флот Арденны, чтобы вернуть этот венец, потому что кронпринц спрятал его, используя магическую шкатулку с поглощающим заклятьем. Всё бы ничего, но этот флот к тому моменту как раз уже затонул и оставался на самом дне моря.
И теперь венец снова где-то под тремя печатями, на хранении.
Я, конечно, обиделась!
Сначала — искренне, с чувством.
Потом — из принципа.
А потом… потом он просто посмотрел на меня, как смотрит человек, которому не нужно ничего доказывать. И сказал:
— Я люблю тебя. Кем бы ты ни была. В какой бы из своих прожитых жизней ни оказалась рядом. Главное, что рядом.
И попробуй тут остаться обиженной.
Не вышло.
К тому же, он знает, чем меня подкупить.
И кто я такая, чтобы отказываться от сочных, спелых персиков?
С тех пор как столь ожидаемый многими наследник рода Арвейн подрос достаточно, чтобы пинать меня изнутри по рёбрам, только персики и спасали. Впрочем, мой адмирал, кажется, уверен, что эти пинки — исключительно в честь него. Мужчины вообще почему-то часто склонны считать, что всё хорошее в этом мире происходит по их вине.
Вместе с последней мыслью я усмехнулась про себя и украдкой коснулась ладонью живота — там, под лёгкой тканью, жизнь шевельнулась едва ощутимо.
Тихо.
Тепло.
Как ответ.
И всё равно, глядя сейчас на этого мужчину, который стоял на мраморных ступенях под сводами чужого дворца, я не могла не думать о том, как странно сложились все линии судьбы.
Король Арденны мёртв.
Кронпринц мёртв.
Император Гарда в ярости, но связан собственными обещаниями.
А мой Аэдан — Регент.
Наказанный властью. Обязанный миру.
И всё же — мой.
К тому же, у меня теперь был не только он.
За спиной императора, чуть в тени, стояли леди Эсма и герцог Рэйес. И если в зале можно было бы поставить пьесу о ледяных вулканах, то они были бы её живыми декорациями.
Они не смотрели друг на друга.
Не обменялись ни словом, ни поклоном.
И всё же между ними натянулась тонкая, почти осязаемая нить — как парусный трос между двумя кораблями, ставшими на якорь рядом, но притворяющимися, что не замечают друг друга.
Между ними — воздух, густой, натянутый, словно прозрачный шёлк. Она — в серебре, холодная, ослепительная, с идеальной осанкой и глазами, в которых можно утонуть, если не знаешь, как держаться на воде. Он — чуть позади, в тёмном камзоле, с руками, сплетёнными за спиной, будто боится выдать лишнее движением.
Он всё ещё любит её. Я поняла это не сразу. Но поняла.
Это было видно даже невооружённым сердцем, если присмотреться хотя бы чуточку внимательнее, чем обычно.
Но для Эсмы любовь — не мост, а лезвие: если вернуться, можно порезаться.
И всё же она не уходит.
Я знала историю их разрыва тоже не сразу. Но узнала.
Он бросил её у алтаря не потому, что не любил, а потому, что не смог иначе. В тот день к нему подошёл отец Аэдана — старый друг, почти брат, и попросил: «Не женись. Ради меня».
Очень сильно подозреваю, адмирал Арвейн обошёлся не только одной этой фразой, но больше подробностей мне узнать не удалось. Одно я поняла совершенно точно: не только мой муж всегда добивается своих целей. И это у него явно от отца.
Герцог Рэйес подчинился.
И теперь, когда судьба вновь поставила их рядом, они оба делали вид, что это всё не про них. Их взгляды сейчас даже не встречались, но вокруг них дрожал воздух — будто два магнита, которые тянет и отталкивает одновременно. Зато леди Эсма, уловив мой взгляд, направленный на них, медленно подняла бровь. Её глаза скользнули к моим рукам — туда, где я чуть раньше, неосознанно, коснулась живота.
— Ты бледна. Тебе стоит отдохнуть, — произнесла она с безупречной вежливостью, но под этим шелком угадывался стальной кант.
— Я в порядке, — улыбнулась ей краешком губ, как у нас принято улыбаться людям, которые держат на весу мир, но делают вид, что держат только свечку.
— Ты в положении, — не согласилась свекровь.
Я вдохнула, собираясь ответить чем-нибудь неострым, но верным, и тут герцог сказал негромко, словно извиняясь за сам факт вмешательства:
— Миледи Арвейн справится с положением лучше нас всех.
И, наконец, посмотрел на леди Эсму. Тем самым взглядом — тёплым и виноватым одновременно. Она едва заметно напряглась — то ли от сомнительного удовольствия, что ей отдают такую “честь” при всём дворе, то ли от раздражения по самой причине этой “чести”.
Пауза натянулась, как струна.
Я видела, как её пальцы коснулись кулона у горла — короткое, почти неосознанное движение. Он улыбнулся ей — чуть, уголком губ, и это “чуть” оказалось громче всех слов канцлера.
— А у тебя вообще права голоса нет, — огрызнулась она.
Что сказать…
Леди Эсма так и не простила. Снова обрела мишень. В его лице. И мстить она явно будет долго. Со вкусом. Изощрённо. Элегантно. Почти с любовью. Иногда, мне кажется, он даже рад этому: любая боль от неё лучше, чем тишина без неё.
Я в это не вмешиваюсь.
Пусть.
Чем бы ни тешилась свекровь, лишь бы до нас с мужем не добиралась. Тем более, герцог, похоже, сам не против почаще видеть её — что, конечно, её раздражает ещё сильнее.
Зато каждый по-своему живой.
А я перевела взгляд на Аэдана.
Он всё ещё стоял у подножия трона — высокий, сдержанный, в белом, как день после шторма. В воздухе всё ещё дрожали последние произнесённые императором слова на мой счёт, вынудившие моего адмирала принять и клинок. Я видела, как Аэдан сжимает новую печать Арденны в руке, словно проверяет её вес. Слышала внутренним слухом, как он мысленно ругается на “дар”, что одновременно честь и наказание. Император подарил ему не власть — узду. И всё же мой муж принял её — с тем же спокойствием, с каким принимал любой шторм.
Потому что кто-то должен стоять у руля, пока море не успокоится.
Я смотрела на него, и внутри всё тянулось к нему, как прилив к берегу. Пока он говорил с Адрианом — коротко, без улыбки, с ледяным достоинством, я ловила каждое движение его плеч, каждый поворот головы. И где-то глубоко под всем этим блеском, под шелестом придворных платьев и запахом ладана, теплилась тихая, упрямая мысль:
Мой.
Как бы ни делили миры, какие бы печати ни вручали — мой.
Он. И ещё одна жизнь.
Тихая, настойчивая, растущая во мне, будто напоминая, что даже после войны и потерь всегда остаётся что-то, что нельзя ни отнять, ни поделить.
Ребёнок снова пнул — мягко, едва ощутимо.
Я не сдержала улыбки.
Император, тоже заметив, бросил на меня взгляд — оценивающий, холодный. Аэдан, стоя напротив, уловил этот взгляд и, не меняя выражения лица, ответил ему лёгким поклоном.
И тогда я поняла: они всё ещё играют в свои особые шахматы.
— Гард благодарен вам. И надеется, что под вашим надзором Арденна станет примером смирения и добродетели, — в качестве заключительного слова, произнёс Адриан.
— Смирение и добродетель редко уживаются с морским ветром, Ваше Величество, — мягко отозвался мой адмирал. — Но я постараюсь.
Император усмехнулся, отпуская слова в зал:
