Памир. Дилогия (СИ) - Шаман Иван

– Тоже верно, – согласился судья, повернувшись к обвинителю. – У вас есть ещё какие‑то доказательства этого преступления?

– У нас есть выписки с банковских счетов и опись имущества, совершенно несоответствующая декларируемым доходам. Но это лишь часть общей картины, которая формирует образ графа, ваша честь. Ведь сегодня мы собрались для обсуждения одного конкретного обвинения, все остальные к нему лишь подводят.

– То есть пустые разглагольствования, не имеющие никакого отношения к нашему делу, – не упустил заметить щёголь‑адвокат. – Прошу отметить это в протоколе и исключить из дела.

– Протестую. Пусть эти детали останутся для дальнейших разбирательств. Следователям меньше проблем с поиском доказательств.

– Протест отклонён, – судья устало потёр переносицу. – Если вы сумеете доказать вину графа, его ждёт казнь. Вряд ли можно придумать что‑то большее, и материалы не понадобятся. Если же вы опростоволоситесь и развалите дело, то дворянское достоинство защитит графа от мелких разбирательств и тяжб. Продолжайте.

– В таком случае, ваша честь, прошу приобщить к делу бухгалтерскую книгу старшего сына тысячника Клусинского, найденную при обысках в прошлом году…

– Протестую! Мы не знаем ни о каких обысках! В прошлом году их не было, как не существовало никаких подозрений!

– То, что вы о них не знаете, не означает, что их не было. Нам их передал один неравнодушный гражданин, следователь по особо важным делам, уволенный вместе с половиной своего штата за обнаруженные махинации в делах графа, – впервые за заседание обвинитель позволил себе улыбнуться. – Никифор Петрович работает на царскую канцелярию с первого дня в академии, и доверие ему стопроцентное.

– Это подлог! – взвился адвокат. – Документы поддельные, это очевидно! И появились уже после увольнения нечистого на руку инспектора. Почему он не начал расследование раньше? Может, сам замешан в тёмных делах, о которых и узнал губернатор?

– Документы подлинные, хотя бы потому что были переданы до того, как инспектор был уволен, – победно проговорил обвинитель. – Рапорты от него и от его подчинённых также прилагаются к делу, но там несколько тысяч страниц. Но у вас на столе есть выжимка с перекрёстными ссылками.

«Выжимка» оказалась гигантской папкой, листов на двести, но судья честно взял её и начал листать. Всё же дело особое. В нём прения были формальностью, а вот изучение – обязательно. Если государственная измена будет доказана, в петлю пойдёт не только бывший губернатор, но и весь его род.

Увы, свидетелей никто отпускать на перерыв не собирался, потому как к ним, то есть к нам, регулярно возникали вопросы в процессе чтения. В основном уточнялись незначительные детали: кто куда ходил, что говорил, подтвердить описанное и так далее. Из развлечений оставалось только смотреть, как извивается, пытаясь выгородить графа, адвокат, да как злорадствуют бывшие сторонники Вяземского.

Желающих сдать бывшего начальника с потрохами, лишь бы скостить себе срок, оказалось даже слишком много. В какой‑то момент мне даже показалось, что до нас очередь вообще не дойдёт, ведь судебные тяжбы такого рода могли тянуться годами, если не десятилетиями. Ошибся, признаю.

Допрашивали нас обе стороны, тщательно и подолгу. И меня, и Милославу, и даже Софью, которую вызвали отдельно, и которая была на удивление тиха и послушна. Будто ей вкололи слоновью дозу успокоительного или прописали целительного ремня. Но, так или иначе, она отвечала только по делу, чётко и без витиеватостей.

– … познакомилась, на губернаторском балу в прошлом году. Как тогда показалось, он мной не заинтересовался, – рассказывала она о встрече с сыном тысячника. – Но потом встретились на ярмарке, случайно столкнулись в толпе. Он извинился, сделал небольшой подарок и в тот же вечер позвал на свидание. Рассказывал о том, что отец доверяет ему ведение дел, что он наследует наравне с братом…

– Когда он предложил вам убить мачеху? – спросил обвинитель.

– Послушайте, это совершенно не имеет отношения к делу! – возмутился адвокат.

– Имеет и прямое. Сначала послушаем ответ свидетельницы.

– На самом деле речь не шла об убийстве. Я просто хотела освободиться, хотела любви и открытости, – скривилась, словно от пощёчины, девушка. – Говорили о том, чтобы выгнать мачеху и её… подруг из нашего поместья. Освободить его для нас и после получать с него доход, а жить в Царицыне или даже переехать в Москву…

– Дату, пожалуйста.

– В середине этой зимы. В январе. Ближе к Новому году, – замялась, вспоминая, Софья.

– То есть числа двенадцатого‑пятнадцатого? – задал наводящий вопрос прокурор.

– Протестую! Обвинение додумывает за свидетеля.

– Принимается, – устало кивнул судья.

– Дело в том, что именно в начале января, одиннадцатого числа, было получено письмо, которое тысячник скопировал, а его старший сын сохранил в виде компромата, – победно улыбнулся прокурор. – Если позволите, зачитаю вслух.

– Нет нужды, давайте сюда, – сухо скомандовал судья и, получив бумагу, пробежался по ней глазами. – На османском «…готовь плацдарм для высадки, я иду…». Никакой конкретики.

– Только если не знать, что в это же время Клусинский‑младший активизировал уговоры Софьи Гаврасовой, чтобы выгнать мачеху, захватить село и уехать в Царицын, так чтобы она не ведала, что происходит дома.

– Это притянуто за уши, – отмахнулся адвокат, и судья кивнул.

– Увы, переписки внутри семьи Клусинских нет, всё же они жили в одном доме и всегда могли передать что‑то устно или договориться, – развёл руками обвинитель, и защитник победно улыбнулся. – Но, у нас есть выживший свидетель – участник команды ликвидаторов, которых тысячник использовал как собственных убийц и громил. Микола, будьте добры, выйдите к трибуне. Представьтесь и…

Снайпер долго и обстоятельно рассказывал, кто он, откуда, когда попал в ликвидаторы и чем занимался их отряд до того, как заслужил дурную славу и одновременно доказал полную преданность тысячнику. Как они проводили разведку южных берегов у слияния Волги и Дона, как уходили всё севернее, хотя по распорядку должны были, наоборот, идти южнее.

– … в тот вечер я выполнял приказ старшего и ходил в роли посыльного, когда меня поймал Войцех и попросил собрать отряд в таверне. Якобы у него для нас есть работа, – рассказывал Лещёв. – Я стоял прямо под дверью и слышал его разговор с братом, хоть тогда и не обратил на него внимания. Они говорили о прибытии гостя с востока, и между делом упоминали Рустама и Ахмеда…

– Послушайте, Клусинский мёртв, и нет никакой разницы, в чём он был замешен. Это происходило без ведома губернатора, – сказал адвокат, когда Микола ушёл с места свидетеля. – Да, он виновен, и он уже получил по заслугам. Всё! При чём тут граф Вяземский и его деятельность, мне решительно непонятно.

– Ну что же, вы правы. И Войцех, и Казимеж Клусинские мертвы. С того света их не достанешь и показания не выслушаешь. Старший же сын, Мешко, сбежал вместе с матерью и сёстрами. Но видите ли, в чём дело… – прокурор усмехнулся и, повернувшись в конец зала, поманил рукой.

Там в уголке, сидело трое. Два рослых, но неприметных мужика, а между ними зажатая фигура в надвинутом на глаза капюшоне. Получив приказ, они поднялись и прошли в центр зала, где стало ясно, что на центральном парне были кандалы. А когда его посадили за трибуну и сняли капюшон, стало видно, что он избит до полусмерти.

В зале послышались недовольные шепотки. Но важнее было другое – как побледнел граф. Он и до этого‑то выглядел не лучшим образом, а теперь схватился за сердце и сжал губы до такой степени, что они слились в линию.

– Протестую! На свидетеля явно давили, применяли пытки! – возмущённо указал адвокат. – Нельзя принимать его показания в таком виде.

– Что поделать, он сопротивлялся при задержании, – равнодушно развёл руками обвинитель. – Большая удача, что его вообще взяли живым. Однако вот он, здесь на трибуне. Вне нашей власти. Правда, вы сами только что отметили, вина Клусинских сомнению не подлежит. Перед вами старший сын тысячника, его прямой заместитель и по совместительству сотник. Мешко Казимежович. Представьтесь и можете начинать.