Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

И в крови нашей, сибирской ветви – Гнедичи‑Строгановы вместе со Строгановыми‑Бельскими тут, получается, пролетают мимо! – в моей крови осталось немного гномской. Отсюда и плечи, и фигура такая… тяжелоатлетическая. Бородой до глаз не зарос – и на том спасибо.

И, значит, эта вот магия… по той линии ?

Вспоминаю намеки Чугая – ведь он не врал! Барельефы…

Всё сходится!

– И что это за магия такая? – наконец, спрашиваю у Немцова я. – Я теперь вообще кто? Чему дальше учиться?

Тот хлопает меня по плечу.

– Вот это отличный вопрос, Егор! Горжусь! Нет, правда! А ответ на него простой: в любой непонятной ситуации изучай академическую магию!

– Ну спасибо…

– Нет, правда, Егор! – повторяет Макар Ильич. – Потому что ты теперь, строго говоря, ритуалист. Но особенный! Ты де факто специалист только по одному ритуалу. Притом завязанному на твою кровь. То есть одновременно и творец этого ритуала – и его условие!

– Ритуал мены .

– Да. Предусматривающий, как я понимаю, обмен некими составляющими личности между разумными. С их – очень важно! – добровольного на это согласия. Это очень понятно, и, гхм… – Немцов запинается, – я, честно говоря, очень рад, что есть такое условие, Егор.

Разглядываю разновесные кирпичи, из которых сложен Немцов. Ну да. Без согласия хрен тут чего подвигаешь… Тру лоб.

– Очень рады, Макар Ильич… почему? Потому что иначе – имба?

– Не знаю, что такое Имба, Егор, если ты не про ту речку в Восточном Васюганье. А рад я по двум причинам. Потому что, во‑первых, если б такие штуки ты мог без согласия хозяев проворачивать – здесь бы не задержался. Несмотря на весь тутошний бардак. Тебя к Поликлиникову бы забрали, для опытов.

– Чего⁈ – я аж кашляю.

– Да неважно. Ну а во‑вторых… Во‑вторых, человек слаб, Егор! Лучше нам иных соблазнов не испытывать.

– Слаб – так теперь подкрутить можно, – ворчу я.

Эйфория – от того, что магия не ушла! – продолжается. Немцовская философия не особо меня впечатляет.

В это время дверь в палату вновь открывается.

– Прибыли из Надзорной экспедиции, – предупреждает нас докторица. – На проходной уже, допуски оформляют. Сворачивайтесь, Макар Ильич! А то наругают меня. Чай вскипел!

И как‑то слегка плотоядно поглядывает на Немцова. Тот со вздохом шагает за ней.

– Так что мне надзорным‑то говорить, Макар Ильич⁈ – торопливо уточняю я.

– Так всю правду и говори, – поясняет Немцов, за попу толкая Пелагею Никитичну дальше по коридору, а сам опять сунувшись в палату. – Всю правду о своем новом даре. Чтобы зарегистрировали! Ну а про саму ситуацию…

Он подмигивает:

– Про саму ситуацию ничего не понятно, да? Как там Шурик оказался? Как Аглая? Как ты? Загадошно!!! Ничего, Фаддей Михайлович лично разберётся. Надо нам только к нему сходить, Егор! И как можно быстрее, пока надзорные с бумагами возятся. Я, кстати, планшет совершенно случайно забыл на соседней койке. Там все наши секретные материалы отфографированы, ну и квитанции с почты – в отдельной папочке. Оригиналы отправлены… доверенному лицу, я тебе о нем говорил.

Я в ответ тоже подмигиваю Немцову, кивая в ту сторону, где у Пелагеи Никитичны дежурка и самовар – и наш воспитатель исчезает слегка сконфуженно.

Закатываю глаза. Вот и чего он кочевряжится? Видно же, что нравится ему Пелагея эта – и домашнее варенье ее, и прочие достоинства. Она еще ничего, при щадящем свете сходит за милфу, или, как тут говорят – ягодка опять. Нет, этому интеллигенту обязательно нужно изойтись в рефлексии. А впрочем… похоже, вот то склизкое пятно в его внутреннем мире, что я сперва принял за своего рода паразита – несущая конструкция. И она – чувство вины.

Стоит как‑нибудь с этим разобраться, только не магией мены, а по старинке – сесть вдвоем за бутылочкой, двужилка в Сибири знатная. Но сначала неплохо бы пережить разборку с могущественными врагами.

Потому что в том, что не касается его самого, Немцов, как обычно, прав. Надо идти к Фаддею. По‑родственному, так сказать, порешать вопросики. Особенно удобно, что жандармы Надзорной экспедиции наконец прибыли и имеют ко мне весьма конкретный интерес. Страховка, так сказать, от неожиданного несчастного случая – что потом дедушка скажет государевым людям о новоявленном маге с уникальным даром? Временная, конечно, страховка, но в оставленном Немцовым планшете – постоянная.

Надеваю ботинки и оглядываюсь в поисках своей куртки – вот и где ее теперь искать? За утрату казенного имущества могут рейтинг понизить… смешная мысль. Впрочем, за окном тихий солнечный день, дойду до административного корпуса и в рубашке. Это сколько же я провалялся? Жрать охота, но ничего, перетерплю, а то в прошлый раз попытка поужинать привела к непредсказуемым последствиям. Вот спасу мир, пока хотя бы в виде отдельно взятой колонии – и заверну в столовку.

Солнышко играет на россыпи свежего снега, а я иду уличать попечителя колонии в работорговле. Хорошо! По пути всматриваюсь новым зрением во всех встреченных. Интересно устроены разумные, сложно. Много всего в нас намешано.

Фаддей Михайлыч по обыкновению сидит у себя в кабинете. Мерцает монитор, по столу разложены картонные папки – в порядке, который выглядит решительно несовместимым с какой‑либо деятельностью. Смотрит на меня пару секунд, словно силясь припомнить, что я за хрен с горы и как на меня следует реагировать. Потом спрашивает, старательно имитируя участие:

– Егор! Как твое здоровье? Слышал, ты в лазарет угодил.

Но я смотрю не на притворно‑озабоченное выражение лица, а дальше, глубже – как умею теперь. И с трудом удерживаюсь от того, чтоб не присвистнуть.

Внутренний мир господина попечителя – руины. Составляющие личности кое‑как привалены друг к другу, многие откровенно шатаются. Словно дом, из‑под которого выдернули фундамент.

Наверное, я собирался гневно вопросить что‑то вроде «Как тебе, крокодилья твоя душа, не стыдно обрекать на рабство и без того обиженных жизнью подростков⁈»

Но спрашиваю совсем другое:

– Что он у тебя отобрал? Что ты отдал этому йар‑хасут, Чугаю? И на‑хре‑на? Ну вот что, насколько прям нужны были деньги? Почку продать не проще было?

– И деньги тоже были нужны, – Фаддей ничуть не удивляется моим расспросам. – Я… проигрался слегка, долги образовались. Но главное – Чугай просил только то, от чего я сам мечтал избавиться.

– Это как? Ну, типа, что?

– Меня тогда подагра чуть не доконала, – охотно делится Фаддей. – Всегда любил мясо и вино, вот и… Это адская боль, Егор, как приступ ударит – ногу просто отрезать хочется. Зелья, правда, чуть помогают, но от них такие побочки… Когда Чугай предложил подагру мою забрать, я поверить не мог, что он плату за это не требует, а, напротив, предлагает.

Усмехаюсь. Болотный народец – прирожденные наперсточники. Те тоже сначала позволяют лоху выигрывать. Дают, так сказать, распробовать вкус победы.

Я‑то думал, из Фаддея придется эту историю клещами вытягивать, а он вон какой разговорчивый… рад, похоже, поделиться ну хоть с кем‑то. И наверняка понял уже, что я все знаю. Но даже не боится по‑настоящему.

– Еще я в ту пору курил много. Даже среди ночи просыпался, чтоб подымить – и не по разу. Весь провонял, а была одна дама – она табачного дыма не выносила… И пагубное пристрастие к табаку Чугай забрал.

Нынешнего Фаддея трудно представить себе увлеченным дамой. Или курением. Или хоть чем‑нибудь.

– Таким манером я и от напастей избавился, и деньгами разжился. Уже почти было раздал долги, то есть, собирался раздать. Но… заглянул в одно местечко, так, случайно. Ставили по маленькой. Карта шла – начал с ва‑банка на пульс, и тут же пасс, две картины с бланком! Туз пришёл – сердце ёкнуло. Поставил на зеро, просто забавы ради – и снова зашло!

Фаддей дышит чаще, в голосе – возбуждение, глаза блестят. Сейчас он слегка напоминает себя прежнего. Того себя, которого продал Чугаю.

– Раскачал банк, тянул до улучшения – фортуна будто смеялась: давала ровно на одну расписку. А потом – бац! Потянулся за серией, сорвал куш на королевской четверке… и тут же словил контрпасс. Всё, свеча догорела. Карта умерла, шансы ушли в минус. Осталось смотреть в потолок и прикидывать, насколько я глубже увяз в долговой яме, чем был до этого захода.