Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

– И выберут воспитанники, разумеется, тебя.

Пожимаю плечами:

– Они же не враги себе. Дальше. Аглая Разломова остается в колонии.

По рейтингу ей светит каторга, а не для такого будущего я ее спасал, в самом‑то деле.

– Колония не рассчитана на содержание воспитанников, инициировавшихся вторым порядком, – резонно замечает бабуля.

– Зато им можно работать здесь. Разломова станет ассистентом преподавателя магии. Завтра вакансия откроется – и тут же закроется. Еще получим поощрение какое‑нибудь за оперативное решение кадровых вопросов.

Олимпиада качает седой головой:

– Экий ты резвый, Егорушка… Все‑то у тебя продумано.

– И еще, – не даю себя заболтать. – По официальным каналам или нет, а виновные должны понести наказание. Гоблин Чернозуб, известный как Шурик, должен быть помещен на каторгу и отбывать наказание там. Уверен, прицепиться к нарушению режима будет нетрудно, тут все нарушают… Что до Горшкова, он должен быть немедленно разжалован из воспитателей и переведен в… как бишь эта должность называется… ответственные за исправность отхожих мест и стоков, вот. По мощам и елей. Не думаю, что он решится уволиться. Еще оба они сделают крупные пожертвования в фонд… какой‑нибудь фонд борьбы с торговлей разумными, благо суммы гонораров друг друга оба в показаниях указали. Что до Фаддея Гнедича…

Впервые за весь разговор запинаюсь. И в самом деле, возможно ли наказать Фаддея суровее, чем он сам себя наказал… Лишиться основы своей личности – о таком и думать жутковато.

– Фаддей должен покинуть колонию и не приближаться к ней более на пушечный выстрел. Пусть устроится на государственную службу. Посвятит себя служению обществу на посту какого‑нибудь заведующего поставками подштанников. Должен же кто‑то и подштанники пересчитывать, в самом‑то деле. Де‑факто этот человек – функция, как я теперь отчетливо вижу. Приспособим функцию к делу… но подальше отсюда.

– Ты многого требуешь, Егор.

– Только справедливости. Я очень реалистичен и сдержан.

– Что же… Я приму твои условия, а в ответ выдвину только одно. На должность попечителя колонии заступит Николай Фаддеевич.

Кто бы сомневался – выпускать такой жирный кусок, как колония, Гнедичи не намерены. Соколик Николенька, разгильдяй и пьяница… он тут, пожалуй, наопекает. Но с ним я, наверное, управлюсь. Скорее всего, он тоже как‑нибудь запомоится, как его папенька. Яблоко от яблоньки…

– Согласен.

Интересно, зачем бабуле эти игры во власть? О душе бы подумать, в ее‑то возрасте… И что означает этот монолит в основе ее личности? Обычно я интуитивно угадываю значение тех или иных компонентов, но тут…

– Зачем вам это все, Олимпиада Евграфовна? У вас же есть поместье на Урале? Ехали бы туда, провели бы остаток жизни в домашнем уюте… Честное слово, я не стал бы никак с вами воевать.

– И очень зря не стал бы, Егорушка, – бабуля тонко усмехается. – Тебя не учили, что жизнь – это бой? Я не аристократка, в отличие от вас всех. Простая земская девчонка с довольно слабым даром. Но я брала от жизни все – и не намерена останавливаться. Потому что сильные возвысятся, а слабые падут, Егорушка. Жизнь такова и никакова больше.

Где‑то я это уже слышал, или, скорее читал… Плохо это или хорошо, а сам я не этого сорта герой. Пожимаю плечами и выхожу. Перевоспитывать бабулю уже поздновато. Буду искать, на чем она проколется, а до того времени придется как‑то с ней и с ее амбициями уживаться.

* * *

– Настоятельно советую вам подумать еще раз, Егор Парфенович, – говорит штаб‑ротмистр Надзорной жандармской экспедиции, тяжеловесно облокотившись о стол. – Распоряжаться вами я права не имею – по всем параметрам вы маг первой ступени, то есть остаетесь в ведении Тарской колонии, – штаб‑ротмистр косится на пухлую пачку медицинского вида бумаг с таблицами и графиками, на составление которых его команда потратила часа четыре. – Но, учитывая уникальность вашего нового профиля, едва вы подадите прошение об условно‑досрочном освобождении, Ученая Стража и жандармерия сойдутся в смертельной схватке за право принять вас на службу. Несмотря на временное поражение в правах, получите приличное казенное содержание. Повидаете страну, заведете полезные знакомства. А за первое же значимое достижение и судимость аннулируют. Ну, зачем вам чахнуть в этой убогой колонии с бесперспективными олухами? Вам бы не прогадать. Вы еще не жили! Вам надо только‑только начинать.

Вежливо давлю зевок:

– Благодарю вас за участие, господин штаб‑ротмистр. Но, как я уже говорил, прошение я подавать не намерен.

– Воля ваша, – разочарованно тянет штаб‑ротмистр и принимается шуршать бумагами.

Видимо, за вербовку перспективного кадра ему перепала бы немалая премия. Предложение свое он сделал, как только я сказал о природе моего дара, и много раз повторял во время обследования. Меня долго и нудно сканировали, просвечивали, прослушивали – приборами, эфирными колебаниями, какими‑то невнятными пассами. Я успел как следует все обдумать

Забавно – первые недели в колонии я был уверен, что попал в ад, и мечтал любой ценой вырваться отсюда. И вот, уже второй раз отклоняю предложение о полностью легальном освобождении. Причем сейчас даже отречения от фамилии не требуется. Но, как говорится в одном старом анекдоте, «есть нюансы».

Государева служба – это, конечно, разъезды, интересные знакомства, карьерные перспективы, да и наверняка вокруг неженатых опричников вертятся девицы в широком ассортименте. Но по существу – так ли это отличается от отбывания срока в колонии? Тем более с моим‑то профилем. Не сомневаюсь, Государство заинтересовано в сборке разумных с определенными умениями и свойствами. Да, для применения родового дара требуется согласие вступающих в мену – однако под угрозой пыток или смерти разумный согласится на многое. Если я принесу присягу, кочевряжиться будет поздно – придется исполнять приказы. Как сказала по какому‑то поводу моя тетка, «не давши слова – крепись, а давши – держись».

А потом, поступить на службу означает оставить родовые владения под управлением наивной Ульяны, которой Гнедичи вертят, как хотят. Допустим, когда‑нибудь я вернусь сюда свободным человеком – но много ли к тому моменту останется от состояния Строгановых?

И еще это означает бросить под контролем бабули‑психопатки горстку и так уже всеми брошенных подростков. А ведь каждый из них может стать великим магом – солью этого мира. Теперь, когда у меня появилась возможность неиллюзорно влиять на их судьбы…

А к жизни в колонии я уже привык. Тут главное – поставить себя. Многое предстоит изменить к лучшему, ну так я уже начал.

– У вас ко мне все, господин штаб‑ротмистр? Обследование закончено? Я могу идти?

– Ну идите, господин Строганов, – вздыхает жандарм. – Раз счастья своего не понимаете – идите…

Пожимаю плечами. Я, может, и не понимаю своего счастья. Но точно не позволю другим понимать его за меня.

Спустившись с крыльца, сразу перехожу на бег – к ночи ударил морозец, в рубашке ощутимо так некомфортно. И жрать опять хочется, хотя жандармы и поделились со мной сухпайком. А ленивая задница Дормидонтыч так и не выхлопотал нам в холл чайник… совсем я его распустил с этими похищениями и инициациями, надо застроить.

Возле входа в наш корпус навстречу мне поднимается тонкая фигурка. От изумления притормаживаю, ботинки взметают свежий снег.

– Гланька? Ты что тут делаешь? Не замерзла?

Последний вопрос глупый – Алгая распространяет вокруг себя мягкое тепло. Едва она подходит, я словно в хорошо протопленное помещение попадаю.

– Я тебя дожидалась. Вот, ужин принесла. Присядем на минутку?

Эльфийка легко проводит ладонью – и снег со скамейки исчезает, поверхность становится сухой. Садимся, и Аглая ставит между нами сэндвич из хлеба с котлетами. Еда, должно быть, смерзлась в ледышку… глупая мысль, из рук Аглаи все выходит теплым, словно только что из духовки.