Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Ловко шаря в карманах обмотанными цепями руками, Скоморох выкидывает на каменный пол белую дверную ручку. Не глядя, я знаю, что на ней выцарапана руна Ансуз. Хорошая штука – пригодилась бы форточку закрыть в медблоке.

– Вот ее и использовал, чтобы сюда проникать! К ящику и обратно. Всё! Какие вопросы еще?

– Сделка совершена, – произносит мой голос, который я слушаю со стороны. – И ее цена…

Левой рукой достаю из кармана спичечный коробок, который мне дал Степка. Открываю его, направив в сторону Шурика.

– Ее цена взята.

Закрываю коробок.

Шурик ворочается в цепях, потом начинает визжать.

– Э… э… Это чо вообще? Вы чего сделали, твари? Я… Что со мной не так⁈

Опускаю ладонь Сопли.

– Цена уплачена, – хрипло говорю я и ему тоже, – и цена эта равновесна.

Бельма Сопли покрыты черными трещинами.

– Цена уплачена, – свидетельствует йар‑хасут. – Фиолетовая «Мицубиси Эклипс», ха!

Кладу перед ним коробок.

– Твоя. А это сохрани для меня. По‑соседски.

Призрачные весы исчезают, рассыпавшись невесомой пылью – сияющей, как стекло под лучами солнца, и черной, как уголь. Но я знаю, что они теперь всегда будут со мной – как бы в невидимом для всех кармане.

Плачет, лежа на полу, Шурик:

– Пятнадцать лет – каждый день по шесть часов треньки, каждый морготов день… Восемь операций на связках, массажи, чжурчжэньские техники… Подрезка сухожилий для гибкости. Голодовки, ледяные ванны… Тренировка болевого порога… Пястные кости ломал и заново сращивал! И… и где?

Аглая хлопает глазами. Спрашиваю:

– Все еще хочешь его убить? Из цепей он больше не выпутается. Никогда.

И поясняю со вздохом:

– Он больше не Скоморох.

– Убить? Да… Нет. Не знаю! – мечется Аглая. – Да хрен с ним, с этим… Егор, с тобой‑то случилось?

Вздыхаю:

– Инициация. Вторая у меня за сегодня… А так – третья… Ну то есть, третья, но опять первая… Понимаешь? Сам не понимаю. Короче, щас у меня будет откат. Вот, уже начался… А ты меня даже до выхода не дотащишь, чертов контур, нашел, кого и от чего защищать…

Слабость – уже знакомая куда лучше, чем хотелось бы – накатывает удушливой липкой волной. Оседаю по стеночке, но на пол не падаю – меня подхватывает упругая волна теплого воздуха.

Огонь Аглаи способен не только обжигать.

– Все хорошо, Егор, – голос глубокий, теплый. – Я о тебе позабочусь. Вот только дороги не знаю…

– Я, я знаю! Я покажу! – суетится Сопля. – Со мной не пропадете!

Чуть улыбаюсь и позволяю себе провалиться в мягкую тишину.

Глава 22

Чемодан с двойным дном

И снова медблок – словно и не уходил никуда. Только Гундрука на соседней кровати больше нету. И не так дымом пахнет.

И день – в окно, в которое вчера тыкался носом Степка, светит солнце.

Присоски у меня на груди, конечно, снова на месте – Пелагея Никитична бдит, регламенты – наше всё.

Преодолевая желание вскочить и срочно побежать узнавать новости, прислушиваюсь к себе.

Что я? Кто я? Ощущения вот какие: словно мне вчера на голову надели мешок, а теперь опять сняли.

Снова чувствую ток эфира вокруг. Не просто чувствую, а могу зачерпнуть . Однако… воспринимается это совершенно иначе.

Раньше эфир для меня в первую очередь управлял воздухом, потоками ветра. Мне даже странным казалось, что для кого‑то магия может быть иной. Эфир – почти равно воздух, логично же! Возмущая его и колебля, я мог устроить невесомый сквозняк или грозный смерч.

Теперь… потоки эфира налились весом, тяжестью. Но не все. Другие по‑прежнему оставались тонкими, наилегчайшими. И это никак не было связано с воздухом, а было… с сутью вещей. То самое, о чем толковали йар‑хасут! Я далеко не всегда понимал, что вижу. Но оно было , я мог его увидеть и оценить. Этакий узор бытия. Только, в отличие от воздушных потоков, я не мог этим  манипулировать!…Или мог? Вчера же я что‑то сделал…

Открывается дверь, в палату заглядывает Пелагея Никитична.

– Очнулся? Как самочувствие? Ну, Строганов, ты даешь! Ты, это самое, как его… чемодан с двойным дном, вот!

Пожалуй, не то, что хочешь услышать от доктора! Но вообще‑то она права.

– Лежи, – произносит свою всегдашнюю мантру Пелагея Никитична. – Сейчас позову Макара…

Является наш Макар Ильич. Изрядно помятый, но бодрый. Линия бороды кривоватая: неделю, небось, не ровнял.

Жмет мне руку. Выпроваживает докторицу:

– Вы бы чаю поставили, Пелагея Никитична, а? Мы с вами чаю потом попьем…

– Чаю‑то мы попьем, а вот с Егором у вас десять минут, не больше! – отвечает та. – Моя обязанность, как инициировавшийся в себя пришел, из Надзорной экспедиции специалистов звать! А не воспитателя… Тем более, тут такой случай!

А я, покуда они разговаривают… внезапно кое‑что понимаю. Это у неживых объектов суть вещей  неподвижна. А вот у разумных… Я вижу в эфирном поле некоторые блоки , и значение этих блоков мне непонятно. Но они… могут двигаться.

– Пелагея Никитишна, – говорю я с койки, пока женщина не ушла, – а вы, получается, ночь плохо спали?

– Да уж, – фыркает докторица, – твоими молитвами, Строганов.

– А хотите, – я говорю наобум, но уверен, что всё получится, – а хотите, я вам недосып уберу? Ну то есть, не уберу, а поменяю… Хотите?

– На что это ты его поменяешь? – удивляется та.

А и правда, на что? Вон, у Немцова точно такой же недосып и усталость… Можно, конечно, эти два недосыпа поменять местами – если оба, и Пелагея, и Макар, согласятся, – но толку‑то? Шило на мыло, в лучших традициях йар‑хасут.

– Егор! – неожиданно рявкает Немцов. – А ну перестань! Что за безответственные манипуляции⁈ Вы идите, Пелагея Никитишна, идите…

Захлопывает за докторицей дверь и поворачивается ко мне.

– Итак, десять минут, ты слышал. Мои новости: все воспитанники живы‑здоровы, все на месте. Аглая вытащила тебя… из этих катакомб. Тебя и Шурика. Шурик в камере, на сей раз не выберется. Длинный тоже в колонии, под моим контролем. Де факто мы вернулись к той точке, в которой были вчера. Разница в том, что показания обоих наших жуликов уже отправлены по почте Пожарскому. Только вот у Аглаи инициация, у тебя черт‑те что, а гоблин скулит, что пятнадцать лет тренировок у него отобрали. И теперь ты  рассказывай, что там у тебя вчера приключилось! Аглаю я уже расспросил, но нужна твоя точка зрения.

Рассказываю. По мере повествования лицо у Макара Ильича вытягивается всё сильнее.

– Теперь хоть немного понятно, – бормочет он.

– Понятно – так объясните!

– Ты действительно дважды… то есть, выходит, трижды… Короче, ты снова инициировался, Егор!

– Это я уже и сам понял.

– Да, конечно, все признаки налицо. Формальные. Но сама ситуация! Я о подобном не слышал. Известен редчайший феномен – «двойная инициация», при ней маг осваивает одновременно два профиля. Но вот такая замена⁈

Немцов расхаживает по палате, дергает себя за бороду.

– Нет, сама по себе новая  инициация очень логична. Пустота, возникнув, заполнилась! У тебя был стресс, и место для этого подходящее, и прочие обстоятельства… А само по себе лишение магии, возникновение  пустоты… Нет, ну это тоже феномен, возможный теоретически… Йар‑хасут отнял у тебя дар к аэромантии через эту свою магию мены, допустим… И в тебе немедля проснулся второй  ваш родовой дар! Ты ведь из ветви сибирских Строгановых, всё верно? Тех, которые много лет назад породнились с гномами?

Киваю.

Я сам эту историю понял не до конца. Но – да. Исторически Строгановы – аэроманты. И в эпоху, когда в этом мире происходило покорение Сибири, одна из ветвь заключила брачный союз с кхазадами. Какими‑то очень особенными… местными. Браки двух рас почти никогда не приводят к появлению потомства – полукровки, такие как Вектра, явление супер‑редкое, – а когда это случается, стерильны оказываются сами потомки. Но… Строгановы применили магию. (Я, кажется, даже знаю, какую!) Род продолжился.