Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Чугай продолжает:

– На нет, как нам всем известно, и суда нет. Но! Если ты отказываешься… Что же. Я просто отправлю твою подружку… дальше. Туда, где ее уже ждут. Кажется, хм, там какой‑то магнат из западной юридики… Я в этих ваших раскладах не очень силен. Однако… Нашу красавицу ждет кабальный контракт, подразумевающий полное подчинение тому господину… как его, Агафуров? Подавление личной воли! Служение! Ну а если девица не осозна́ет своего счастья и контракт исполнять не захочет, господин Агафуров избавится от нее тем или иным образом… Вряд ли убьет, конечно. Скорее – перепродаст. С ее талантами из нее может получиться отличная, хм… живая бомба. Воспламеняющая взглядом, хе‑хе! Хотя, есть такие опасения, одноразовая.

– Аглая никогда не согласится «служить»! И подчиняться никому не станет.

– Да ладно, есть методы. Например, со вживленными под кожу червями, по команде хозяина начинающими грызть тело изнутри, все на всё соглашаются. Впрочем, какая твоя печаль, Егор? Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. А я тем самым просто сделаю то, чего ждет от меня мой бизнес‑партнер. Ну и замечательно! Приятно делать приятное. Даже гоблинам.

– А где, кстати, – произношу я просто, чтобы потянуть время, – где этот твой бизнес‑партнер? И, кстати, как так вышло, что ты вообще рассматриваешь возможность нарушить договор с ним?

Чугай щелкает пальцами.

На другой стене – против картинки с Аглаей – возникает еще одна.

Шурик. Гоблин тоже сидит в пещерке, в позе медитации. Глаза закрыты. Но видно, что медитация не задалась. Шурик кусает губы, дергает ухом. Пытается уловить что‑то.

– Нет, он нас не слышит, – с тем самым смешком, светским тоном поясняет Чугай. – Тут такое дело… Их, с позволения сказать, артель не заключила со мной постоянного договора. Дорого! Вот точно как вы сейчас, Егор Парфенович, рожу кривили. Поэтому мы сговорились на разовые заказы. Я делаю – и мне платят. Конечно, от плательщика уже немного осталось, но кое‑что я еще урву. Йар‑хасут умеют довольствоваться и малым. Ну а если я свою часть не исполняю – тогда, как мы сегодня решали, на нет ведь и суда нет!

Чугай снова перегибается через чашу.

– Решайте, Егор Парфёныч. Решайте прямо сейчас! Ждать не буду! Я ведь не какой‑то торгаш, как те, в Изгное. На выгоду мне плевать. Для меня мена – путь к могуществу. И еще искусство! Перфоманс: знаешь, небось, это слово? Да? Тогда, Егорка, решай! Как скажешь, так и случится!

Чугай, точно Дауни‑младший в старинном меме, широко распахивает руки. С потолка ударяют цветные софиты – один подсвечивает темницу Аглаи. Девушка крупно дрожит и редко, тяжело дышит.

– Наша девочка приходит в себя, – с удовольствием отмечает Чугай. – А товар лучше отправлять примаринованным, я же не хочу ронять свою торговую репутацию! Поэтому выбирай, Егор! Считаю до трёх! Р‑раз!

– Погоди, – ору я. – Чугай, погоди!

– Два!

– Стой, Чугай! Допусловие к сделке! Если я соглашаюсь – отдашь мне гоблина?

Чугай строит скорбно‑серьезную мину, потом просветляется и бесшабашно машет рукой.

– Забирай нахрен! По рукам?

– Сначала отдай его! В знак доброй воли, понял?

– Так и быть, держи!

Один из экранов гаснет; из ниоткуда на пол пещеры шлепается потрясенный Шурик. Он плотно обмотан какими‑то ржавыми цепями, рот заткнут тряпкой.

– В упаковке! – орет Чугай. – Упаковка за мой счет, Строганов, это подарок! Но только если заключим сделку! Только тогда!

Гоблин пучит глаза и мычит. Сопля похлопывает его по ноге: мол, держись, братан! Шурик безуспешно дергается. Да уж, силен Чугай – за мгновение подарочек упаковал. А я‑то надеялся его одним ударом прихлопнуть. Нет, не выйдет. Между тем…

– Два на ниточке! – заявляет Чугай. – Решайся, Егор, ну? Ну⁈

А у меня в голове за секунды проносятся целые табуны мыслей. Переживаний. Эмоций.

Где‑то там, на фоне, слышится голос Степки. Даже не голос – вопль. «Она, ска, придурошная, она сама виновата!»

Плач Аглаи: «Я конченая!»

Чья‑то – не знаю, чья – рассудительная мысль о том, что в Государстве Российском маги – это элита. Элита такого рода, какой у нас, в нашем мире, попросту никогда и не было! А простецы обречены быть вторым сортом.

Огромная, безграничная жалость, жадность, страх потери; ужас от одной только мысли лишиться того, к чему я уже привык, что стало частью меня – магии.

И еще одна мысль. Точно моя.

Главная.

В тот, прошлый раз, когда Чугай предложить мне отдать вообще все воспоминания о Земле… я это отверг. И отверг вот почему.

Потому что, лишившись их, я бы перестал быть собой.

А это страшнее всего.

Моя Настя в период увлечения книжками по психологии вычитала оттуда слово «самость» и очень его полюбила. Бесила меня этим словом жутко.

Вот если бы я ту память отдал, то самости бы и лишился.

Но…

Сейчас, если я не  спасу Аглаю – какой бы она вздорной, вредной, да что уж там – мерзкой! – ни была; если я ее не спасу, эту самую самость  потеряю тоже.

Заполучу дырку внутри, в душе – которую не закроешь ничем.

В конце концов, как мужчина себя уважать перестану.

Потому что магия – инструмент.

Инструмент я себе новый найду.

А другого себя  у меня для себя, к сожалению, нет.

Поэтому…

– Два на сопельке! – орет радостно Чугай и подмигивает Сопле – тот валяется на полу в экзальтации. – И‑и…

– Я согласен.

– … Уф‑ф.

Чугай протягивает мне руку над чашей.

Жму ее. Кажется, хлещет из ладони кровь, пачкая князю этих мест руку.

Наплевать.

– Тогда – сделка, – хриплым, серьезным голосом Фаддея Михайловича говорит Чугай. – Как было издревле, призываю сей зал в свидетели!

Его бельма лопаются. С потолка сыплется конфетти.

Из глаз Чугая истекает сияние. Разноцветное, как его идиотский наряд, как лучи виртуальных прожекторов. Как космос на фотографиях «Хаббла».

Весь зал вздрагивает, от чаши разносится гулкий стон.

Сопля с пола шепчет про «великую мену, какой не бывало прежде».

А я… чувствую, как лишаюсь магии. И это просто невыносимо. Как будто самое мерзкое, тянущее, сосущее чувство, что я испытывал в жизни – может, голод, а может, тревогу – выкрутили на максимум, а потом усилили в десять раз. Я точно воздушный шарик, из которого утекает… воздух!

Опять хватаюсь руками за чашу, снова режусь – не больно, не до того!..

…Ну а Чугай напротив, от восторга словно раздулся. От восторга и от торжественности. Орет:

– Йа‑а совершил самую великую мену, неслыханную от начала времён!! Мену над менами! Выкусите, Владыки! Выкусите! – и он, натурально, крутит фигу, тыкая ею в пол. – Чувствуете? Все чувствуете⁈

Мне плохо видно, но, кажется, князь буквально парит над полом. Как… воздушный шарик! Из меня утекает магия – в него вливается, меня шатает – а Чугай воспарил, ска!

…А в пещере ревет ураган. Мы вроде как в «оке бури», хотя вон Шурика ветер просто колотит об пол. Пещеру, кажется, сейчас разнесет на части.

Чугай, медленно поднимаясь под потолок, продолжает вещать – звездный час, дождался!

– Смотри на меня, Изгной!!! Да! Да! От верха до низа, от ряски в окнах болот – до Дворца Владык! Смотри слепыми глазами и сквозь – на меня‑а‑а‑а! Пустоши и туманы! Омуты и холодные камни! Черные корни и мертвые, что лежат во мху! Все смотрите! Йа‑а – Чугай – ВЕЛИК!

Ветры треплют его сюртук и седые волосы, глаза мечут цветные лучи. И…

ГРОХОТ.

Я падаю рядом с чашей – сознания не потерял, но хреново мне так, кажется, никогда не было. Почти ничего не слышу, перед глазами – цветные пятна.

Наконец, понемногу прихожу в себя. Пятная постамент чаши кровью – встаю. На полу трясется Сопля. Шурик явно пытается что‑то сделать с цепями, глаза вытаращены, из одного уха, кажется, тоже течет кровь. Рядом слабо ворочается… Аглая.

А Чугая нет.

Проковыляв к Шурику, от души прописываю ему по роже – чтобы не дергался. Гоблин затихает. Потом шагаю к Сопле. Приподнимаю того к себе за ворот пальто.